– Денег у меня нет почти, но отдам, если нужно, или вон, лошадку возьми. Выносливые. Просто так возьми. Сам сказал, что дом уже мой.

– Лошадку? Возьму, – согласился ириец. – В крыльях силы нет, как жену в колыбель уложил, а пешком бывает долго ходить, если вдруг куда. Ты иди сам поспи, элле. Серый весь и прозрачный. Еще растаешь, будто туман, когда солнышко выше взберется. А с ирьей я поговорю.

– Не нужно, – оборвал Хаэльвиен и сам удивился, как холодно и угрожающе прозвучало.

– Что так?

– Они все забыли. Не напоминай. Никто не должен знать о нас. А о ребенке тем более. Я не просто так их прятал. Мне нужно подумать, ир Комыш.

– Думай. Только вам тут жить. Всю жизнь за оградой не проведешь, не звери же. Да и зверю такое не жизнь. А дом? Все равно увидят.

– Чудо, ир Комыш. Сказка.

– Это вроде плачущего камня или вороньей невесты?

– Вороньей невесты? – удивился Хаэльвиен.

– Это новая сказка, элле. Про красавицу-знахарку, которую в черном ведьмовстве обвинили и в башне заперли. Да так врали складно, что ее жених-элле от нее отказался. Вот она, бедолага, в башне и зачахла, на луну глядя. А как померла, отрастила черные крылья и на свободу полетела, любовь свою звать. Только зовет-зовет, а толку нет. Какая у воронов песня, сам знаешь, крик один, да скрежет.

Ириец поднялся, подергал крыльями, задев перьями по плечу, и, пройдя к сараю, взял под уздцы покладистую лошадь Анар. Вздохнул и принялся расседлывать.

– Иди, элле. Уже день новый, а ты еще вчерашний не проводил. Так и живешь там. Хоть на полчасика глаза сомкни для порядка.

– А сам?

– А я крайний в роду. Я уже полжизни вчера живу.

Хаэльвиен встал с трудом. Ноги почти не гнулись, будто за эти минуты, что он провел сидя рядом с иром на крыльце, сам стал превращаться в камень. В тот самый, о котором Комыш упомянул.

Дед знал, что ему недолго осталось, когда земля нового мира отказалась принять его вязкую медленную кровь, больше похожую на смолу. Наверное, он был единственным из прошедших межмировыми вратами, кто помнил прошлое. Проводил дни, недели и годы за записями. Писал на всем, что подворачивалось, если не находил бумаги.

В основном это были такты. Словоформы для призыва сил и управления даром. Способы обработки камней и создания артефактов. Стихи. Они звучали немного не так, как должны были бы, по его мнению, и он перестал петь их вслух.

Он часто ходил в рощу с золотыми ясенями, бродил между деревьев, первое из которых, как многие другие, были посажены им собственноручно. Однажды Хаэльвиен тайком увязался следом и слышал, как дед вполголоса сокрушался, что должны были быть красные клены, но и эти сойдут, особенно когда станут красными.

Вот кто действительно жил вчера. Случалось, говорил, что он записал почти все, что помнил, что посадил достаточно деревьев в память о тех, кто не смог или не захотел отправиться за край мира, что его тянет обратно к месту, где открылись врата, а потом пропал.

Его башня оказалась пуста, записи аккуратно рассортированы, лежала на столе расчерченная на сегменты пустая круглая доска, а на ней письмо: “Прошлое – твердь под твоими ногами, сын моего сына, обопрись, но живи сейчас.”

Позже, когда к Хаэльвиену стали обрывками возвращаться воспоминания о мире, из которого они пришли, вспомнилось, что уходя, можно было взять с собой только одну вещь. Хаэльвиен взял флейту отца, а дед – основание. Часть родового артефакта, на котором в день рождения нового члена семьи появлялся камень.

Дед сам стал камнем. Тем самым, плачущим. У него не хватило сил добраться до места исхода. Шел вдоль земель, которые облюбовали для себя хитрецы, целители и воины Эфар, перенявшие обычай садить золотой ясень в честь каждого нового обитателя.

Возможно, дед просто опустился на колени рядом с родником, чтобы попить, да так и застыл. Или просто застыл, а родник пробился под камнем позже. Вода нашла дорожки-трещины и принялась сочиться сквозь них.

Хаэльвиен не сразу узнал о нем и не сразу нашел, но как раз ехал к нему, навестить, когда встретил на дороге в лесу свою Анар.

Они уже не спали. Ребенок вел себя как ребенок, кряхтел и возился на руках матери, которая кормила его, и так причмокивал, что Хаэльвиену и самому есть захотелось невыносимо. Но Анар была так прекрасна, что он мигом забыл о голоде.

– Ты сияешь, – дрогнув от нежности, произнес Хаэльвиен.

– Это твой свет во мне, Эльви. И его. Целая бездна света. Но что будет с нами дальше?

– Я что-нибудь придумаю, родная, – ответил он, присаживаясь рядом и обнимая их обоих разом. Обязательно. Кстати, представляешь, о нас с тобой, о тебе, уже сказок насочиняли. Ты у меня, оказывается, воронья принцесса.