Жарко, страстно, призывно.

– Хочешь, я помогу тебе стать сильнее? А? Давай объединимся, наладим кооперацию, коллективизм ведь есть высшее благо, доступное столь ограниченным сущностям, как ты, разве нет? М-м-м? Что скажешь?

Я прищурился.

– А чего это ты так засуетился? Боишься чего? Или, может, знаешь, но не хочешь рассказать?

Он помрачнел:

– Тебе не понять.

– Так просвети! – я подошёл почти вплотную к решётке, заглянул внутрь, туда, где окружённый ореолом тьмы стоял мой двойник. – Поведай, зачем же я должен помогать тебе? Впускать тебя внутрь себя? Почему не могу убить, чтобы освободить голову?

Он усмехнулся. Зло, умно, беспощадно. Пожал плечами.

– Стоило попытаться, вдруг сработало бы.

Я тихо выругался и развернулся, чтобы идти заниматься, но не успел сделать и пары шагов, как услышал:

– Ты всё равно падёшь. А я займу это тело и применю его правильно.

Оборачиваться не стал, лишь показал очень ограниченный и сущностный фак. Уроки звали.

***

Вечером шестого дня я выбрался на корму, чтобы немного отдохнуть и прочистить мозги.

Дивный зимний день – ясный и спокойный, пронизанный холодом и напоённый чистотой – завершался в отсветах слабых солнечных лучей, отражавшихся от снега на берегу, вдоль которого наш уютный челн нёс своих пассажиров, прорезая ледяной покров, заступавший дорогу.

Скоро уже темнота обернёт мир своей безразмерной вуалью, даруя надежду на новый рассвет, стращая кошмарами незримого и безумием неосязаемого. Немного осталось времени до момента, когда луны - эти две сестры, вечно бегущие друг за другом по пустому, одинокому, безрадостному небосводу - выйдут на волю из узилища дня и начнут свой нелёгкий бег минувшего к не свершившемуся, озаряя окрестности голубоватым сиянием звёздного серебра.

Расплавленные дорожки света побегут по тёмной глади воды, указывая путь заблудшим душам, жаждущим покоя и вечности, коя не настанет никогда, ведь смерти нет, равно как нет и жизни.

Есть лишь беличье колесо долга, судьбы, веры. Есть калейдоскоп ошибок и разочарований, цветные стекляшки которого соединяются в странных и волнующих комбинациях, подобно гаруспику гадая, какая же беда наступит завтра, какое горе умертвит глаза, какая нужда посеребрит виски. Как, цепенея от осознания безмерности собственного одиночества, безраздельности нищеты, безблагодарности доброты, смертный истончает собственную душу, пытаясь согреться в ледяных осколках собственной разбитой жизни…

Я моргнул и потряс головой, прогоняя наваждение.

И снова безумные мысли завладевают мной, снова они лезли наружу, подобно червям, зубастым червям, жаждущим впиться в горло, унять неутолимый голод, напившись свежей крови и пожрав тёплую плоть.

Я стиснул зубы и набрал полную грудь воздуха - и только теперь заметил, что не один.

Неподалёку стояла Ганья, задумчиво и грустно смотревшая на мерно крутящееся колесо. Она была одета в приталенную зимнюю шубку белого цвета, на голове её красовалась, прикрывая рожки, красивая белая шапочка, а копытца она прятала в меховых унтах самого милого вида. На лице её застыло выражение печали, смешанное с задумчивостью, а в глазах плескалось целое море грусти. Облик бесовки каким-то странным образом притушил пожар, готовый разгореться внутри моего воспалённого сознания, я ощутил, как мороз пощипывает щёки, как ветер завывает меж лопастей, как солнечные лучи бьют в глаза.

Моргнул снова и подошёл к спутнице.

– Ганья? – позвал я её, но девушка не отвечала.

Тогда подошёл ещё ближе и аккуратно коснулся её плеча. Бесовка дёрнулась, отпрыгнула на добрый метр, зашипела, точно рассерженная кошка, затем несколько секунд смотрела в упор, не узнавая, наконец, смущённо покраснела и проговорила:

– Прости Аластар.

– Да ничего страшного. Скажи лучше, почему ты такая грустная?

Она недоумённо посмотрела на меня, перевела взгляд на гребное колесо, вздохнула.

– Я думаю о них, тех, кто заперт в механизмах этого корабля. Одинокие, обречённые вечно работать, лишённые даже возможности отдохнуть, вдохнуть свежего морозного воздуха, выйти наружу из тесной камеры, чтобы насладиться закатом… Это несправедливо. Так не должно быть! Неужели нельзя было договориться?

Бесовка начала тихо, но всё больше распалялась, повышала голос, краснея от возмущения и сбиваясь из-за переполнявших её эмоций. И было видно, что ей действительно обидно за сородичей, запертых внутри корабельных двигателей, но меня заинтересовали последние слова.

– Договориться?

Она кивнула.

– Да, почему нельзя было найти добровольцев? Платить за работу?

Я почесал затылок. И правда, почему? Как ни крути, а призыватели Дамхейна похищали разумных существ, уродовали их разум, заставляли управлять механизмами фактически за еду. Со стороны это выглядело не слишком хорошо, но…

– Быть может, вас просто считали чудовищами? – предположил я.

– Пусть так, - с печалью в голосе ответила она, - но что с того? Разве чудовища не имеют права на спокойную жизнь у себя дома? Не мы пришли в Дамхейн - нас сюда призвали!