Никколетта, подруга Челии, рассмеялась.

— Тебе следует сказать спасибо, Давико. У сфаччианы отличный вкус. Половина Наволы руководствуется ее выбором, и, — тут она окинула меня взглядом, — тебе бы тоже не повредило.

— Давико одевается в темноте, на ощупь, — сообщил Джованни, не поднимая глаз от карт. — Нельзя винить его в том, что он делает выбор вслепую.

— Это многое объясняет, — согласилась Никколетта.

— С моей одеждой все в порядке. — Я толкнул локтем Джованни, но все мое внимание было приковано к Челии. — Так где ты была?

— Ай, Давико, ты зануда. — Она легкомысленно махнула рукой. — Я была тут и там, далеко и близко, и все это тебя не касается. А теперь подвинься. — Она подобрала юбки и влезла в окно, втиснувшись рядом со мной; Никколетта последовала за ней. — Мы в игре.

Девушки взяли в руки карты, и игра стала еще более хаотичной, со множеством гамбитов и переменчивых союзов; каждый из нас стремился собрать карты у себя, отняв их у противников, и если бы я себе позволил, то смог бы на время забыть, что у Челии есть от меня секреты и что она ведет тайную жизнь, о которой больше никто за этим столом не догадывается.

Разновидность карталедже, в которую мы играли, подразумевала многочисленные подначивания и двусмысленности, и Дюмон, не бывший уроженцем Наволы и приехавший из далекого северного Шеру вместе с отцом, одним из послов тамошнего короля, жаловался на игру.

— В этом нет смысла! — ворчал он.

— Для нас — есть.

— Это потому, что вы наволанцы. Изворотливые, изворотливые, изворотливые, как говорит мой отец.

— Изворотливые, изворотливые, изворотливые, — благожелательно согласилась Челия, а затем разыграла океан Урулы и забрала карты, которые держал в руке Дюмон. — Чи-чи-чи. Какая неудача. Малафортуна, куда ни глянь.

— Она строит замки-близнецы, — заявил Тоно. — Она взяла мост.

— Вот и нет. Это было в прошлом раунде. — Челия мазнула двумя пальцами по глазу, посылая ему удачу Скуро.

В ответ Тоно высунул язык.

Я взял кастелло:

— В таком случае ты не будешь возражать, если я заберу это.

Челия надулась:

— И ты еще зовешься моим братом!

И так оно и шло, раунд за раундом. Дюмон в отчаянии сдался и, совершив невероятное самопожертвование, пересел к Челии.

— В Шеру вы играете в чьесса, — сказала Челия, беря слепую карту.

— Шахматы, — поправил ее Дюмон.

— Я так и сказала.

— Ну ладно. Да, мы играем в чьесса. Эта игра требует настоящего мастерства и знаний. Не то что ваше карточное безумие.

— Мы здесь тоже играем в чьесса, — заметил Пьеро.

— Правда? Я никогда не видел.

— Потому что это детская игра.

Дюмон в ужасе посмотрел на нас:

— Это уважаемая игра, требующая глубокого опыта и изощренности! А вовсе не детская!

— Думаю, она может показаться интересной, если тебя интересует исключительно доска, — ответила Челия. — Но она вся на столе. Сул таволо.

Никколетта кивала. Она взяла три скрещенных меча и сбросила красный кастелло, который схватил Тоно.

— Он хочет забрать все кастелло, — сообщила Никколетта. — Но где же тот черный кастелло, которого он так желает? — Она дразняще подняла свои карты, ее глаза сверкали от удовольствия. — Где же может быть этот черный замок?

— Зачем ты ему говоришь? — спросил Дюмон.

— А почему нет?

— Она может лгать, — заметил я.

— И лжет?

— В этом все веселье, — ответила Никколетта. — Лжет ли она сейчас или нет? Солжет ли потом или нет? И где же черный замок?

— Мы любим игру, в которой вызов заключается в том, чего нет на доске. Доска нам неинтересна. Это слишком очевидно. Слишком просто. Неподходящая игра для наволанца.

— Но мне нравятся шахматы, — возразил я. — И всегда нравились.

— Потому что ты прост, как ребенок, Давико.

— А ты добра, как птица каури над дохлой крысой.

— Черный кастелло у меня, — заявила Челия. — Никколетта лжет.

— Нет, это ты лжешь, — ответила Никколетта.

— На самом деле он мой! — провозгласил Пьеро, взмахнув одной из своих карт.

— Это твой валет, — сказала Челия. — Я видела, как ты его взял.

— Я их перетасовал.

— Ты этого не делал.

Он показал Челии два пальца, послав ей Скуро.

— То, что ты этого не видела, еще не значит, что этого не было.

Тут вмешался Дюмон.

— Но если игра состоит не в состязании мастерства, то зачем она? Ели два ума не бьются за победу посредством серьезных размышлений и хитроумных действий, то какое же это честное, подлинное состязание? Если все завязано на удаче и лжи, в чем тут состязаться?