И Скуро ушел, опечаленный, потому что Амо говорил правду.

Но Скуро был Скуро — и он не сдался. Он не вернулся в свои пещеры, а отправился странствовать. Он переплывал далекие моря, жил в Аталате и в Гефестосе, пересекал пустыни, которые были больше даже пустынь Зурома. Он взбирался на горы выше пиков Чьелофриго, катался на облачных колесницах вместе с чародеями Ксима. Он побывал во многих краях и повстречал самых разных людей, но где бы он ни появлялся при свете Амо, ни одна женщина и ни один мужчина не посмотрели на него с желанием.

Но Скуро был Скуро — и он не признал поражения. Он изготовил маску, отправился к слепому оракулу Плифию и попросил помощи, но Плифий сразу узнал его и сказал, что Скуро никогда не отразится красивым в глазах других, пока все не ослепнут, и даже тогда Скуро останется Скуро и его не станут любить.

— Возвращайся в свои пещеры. — Таков был совет Плифия. — Удовлетворись Невидимыми землями.

Но Скуро был Скуро — и он не удовлетворился. Однако он устал от страха и отвращения, которые видел в глазах созданий Амо, и потому покинул земли людей.

«Я буду жить в лесах, — решил Скуро. — Звери не отпрянут в омерзении от моего запаха. Деревья не будут смотреть на меня с гадливостью. Ручьи не побрезгуют коснуться моей плоти. Я уйду в дикие края».

Так он и сделал и стал жить один. Говорят, живя в лесах, он научил Соппроса ходить в темноте, не спотыкаясь, и подсказал воину Ишебе, как одолеть Тиросскую гидру, однако это другая история.

Но как ни пытался он отвлечься, ему не удавалось забыть Эростейю. Она всегда была с ним, фата памяти. Снова и снова он поворачивался и тянулся к ней — и чувствовал лишь воздух. Она приходила к нему во снах. Целовала его клыки, обнимала чешую, в страсти срывала с него грубую одежду и садилась на его змеиный член. Во снах она не боялась его уродства. Она любила его так же, как любила Амо.

Но он всегда просыпался — и всегда оказывался один.

Наконец, измучившись, Скуро захотел умереть. Он решил прыгнуть с высокой скалы и разбиться о камни, чтобы сбежать от фантазий и снов, избавиться от воспоминаний об Эростейе.

Если бы Скуро просто пошел и утопился в одном из своих черных озер, об этом не узнал бы никто, кроме пещерных сверчков, серых пауков, летучих мышей, крыс и грибов его царства, и все они радостно попировали бы его телом.

Но вместо этого он забрался на вершину самой высокой скалы, встал над самой глубокой пропастью, готовясь к смертельному прыжку...

И в этот момент его увидел Калиба.

— Что такое?! — крикнул Калиба. — Что ты делаешь там наверху, Скуро?

— Не смотри на меня! — прокричал в ответ Скуро. — Я уродлив, и теперь я умру!

Он приготовился прыгнуть — и прыгнул бы, — но тут Калиба начал смеяться над ним.

Калиба смеялся, и хватался за живот, и показывал на Скуро пальцем, и пытался заговорить, но не мог, потому что смеялся. Он ахал, охал, задыхался, утирал слезы — и не мог перестать смеяться.

Скуро рассердился.

— Мое сердце разбито, а ты смеешься?

Калиба закатил глаза:

— Чи. Значит, у тебя каменное сердце, если его так легко разбить.

— Мое сердце из плоти и крови, и оно леденеет от стыда, потому что я так уродлив, — сказал Скуро.

— Ледяное сердце — это звучит неприятно, — согласился Калиба. — Но скажи мне, братец, с чего ты взял, что уродлив?

— Я покрыт чешуей.

— Драконы тоже покрыты чешуей, и все склоняются перед ними.

— Я рогат.

— Горный баран тоже рогат, а это величественное создание.

— На мне растет мех.

— У кроликов тоже есть мех, но они мягкие, и все их любят.

Наконец Скуро произнес:

— Я ничуть не похож на Амо.

— Амо! — воскликнул Калиба. — Так все дело в этом ссыкуне? Амо — дурак! Он спреми, что я вытираю о траву! Он кусок дерьма, приставший к кошачьему анусу! — (Тут я немного вольничаю, но предоставьте поэту право на вольности. Да и вообще, Калиба много чего наговорил, но это слишком грубо даже для меня, чтобы повторять, особенно рядом с катреданто.) — Амо стащит фигу и скажет, что это ты ее съел, — заявил Калиба. — Он ходит в свете, но сердце у него маленькое и сморщенное, как сушеная слива. А теперь спускайся оттуда, братец. Хватит глупостей.

— Но мне грустно.

— Тогда я тебя развеселю. Спускайся, и давай наслаждаться жизнью. Дело не в твоем облике, а в уродливой компании, которую ты предпочитаешь.

— Это не сработает.

— Еще как сработает! Да и какая тебе разница? Если я ошибаюсь, ты сможешь спрыгнуть со скалы завтра, ничего не потеряв. Камням все равно, когда ты расколешь о них свою черепушку. Ты же не назначил им встречу в определенное время. Да и скала никуда не денется. А потому сегодня пойдем со мной, и я буду тебя развлекать. Ты всегда успеешь вышибить себе мозги.