Тут только вспомнил я, что Ойген Бишоф состоял также преподавателем в академии пластических искусств. Как мог я этого сразу не сообразить! «Очевидно, одна из его учениц», — сказал я себе, но почему тембр этого голоса будил во мне воспоминание о запахе эфира, этого я не мог объяснить.

— С господином профессором нельзя говорить, — сказал я в телефон.

— Идём же наконец, — торопил доктор Горский инженера, — долго ли мне ещё стоять с моим ревматизмом на этом сквозняке?

— Тише! — шепнул ему инженер. — Вешалка, падая, ударила вас по коленке, вот и весь ваш ревматизм.

— Что за вздор? — воскликнул, негодуя, доктор Горский. — Что вы мелете? Я ведь, кажется, знаю, что такое мышечная боль.

— Нельзя говорить? Мне тоже? — спросила дама очень самоуверенным тоном. Назвать себя она считала, по-видимому, совершенно излишним. — Мне тоже? Он ведь ждал моего вызова.

Я был в замешательстве, и оно усугублялось тем, что доктор Горский не переставал говорить. Что нужно было мне ответить ей?

— Боюсь, что с профессором никому нельзя говорить, — сказал я в трубку, и мне привиделся шотландский плед и бледное лицо, прикрытое им, я почувствовал, как у меня мороз пробежал по спине и руки задрожали.

— Никому? — раздался из аппарата возглас изумления и отчаяния. — Но ведь он ждёт моего вызова!

— Посмотрите-ка, мне кажется, дождь опять пошёл, — сказал доктор. — Это яд для меня. Найду ли я фиакр? Наверное, не найду, это я заранее знаю.

— Замолчите же наконец, черт возьми! — накинулся на него инженер.

— Что это значит? Не случилось ли несчастья? — крикнула незнакомка.

— В боку и в спине. Боль ползёт вверх. Вот тебе и удовольствие! — прошептал доктор Горский, совсем запуганный, и затем замолчал.

— Что случилось? Говорите же! — настойчиво повторила дама.

— Ничего! Решительно ничего!

И как молния пронизал меня вопрос: откуда она знает?.. Откуда может она знать?.. Нет, от меня это никто не должен узнать, только Феликс вправе…

— Ничего не случилось, — сказал я и постарался придать своему голосу спокойную интонацию, но стеклянные глаза на бледном, искажённом лице не исчезали, не хотели исчезнуть. — Господин профессор уединился для работы, вот и все.

— Для работы? Ах, конечно, новая роль! А я подумала… Боже, какая глупая мысль!.. Я боялась…

Она тихо засмеялась про себя. Потом опять заговорила прежним самоуверенным тоном.

— Я не стану, разумеется, беспокоить господина профессора. Можно попросить вас… С кем я имею удовольствие говорить?

— Барон фон Пош.

— Не знаю такого, — прозвучала очень уверенная реплика, и опять у меня возникло такое чувство, будто этот голос я слышал уже не раз, но когда и где, этого я все ещё не мог припомнить. — Будьте добры передать господину профессору — он ещё сегодня днём должен был приехать ко мне, но в полдень вдруг отменил визит, — так передайте ему, пожалуйста, что я жду его завтра к себе в одиннадцать часов утра. Скажите ему, что все приготовлено и что я вторично откладывать это дело не намерена, если у него опять не будет времени.

— От чьего имени должен я это все передать? — спросил я.

— Скажите ему, — голос звучал на этот раз очень немилостиво, как у избалованного ребёнка, когда что-нибудь делается не по его желанию, — скажите профессору, что я ни при каких обстоятельствах не стану дольше ждать Страшного суда. Этого будет с него достаточно.

— Страшного суда? — спросил я удивлённо, ощутив какой-то лёгкий трепет, причины которого не мог себе уяснить.

— Да. Страшного суда, — повторила она с ударением. — Так и передайте, пожалуйста. Благодарю вас.

Я слышал, как она дала отбой, и опустил трубку. В тот же миг меня кто-то ухватил за плечо. Я повернул голову, инженер стоял со мною рядом, вытаращив на меня глаза.

— Что… что вы сказали? — лепетал он. — Что вы только что сказали?

— Я?.. Дама, дама у телефона… Она дольше не хочет ждать Страшного суда.

Он выпустил меня и схватил трубку. Шляпа его свалилась на пол. Я поднял её и держал в руках.

— Поздно. Она дала отбой, — сказал я.

Он яростно швырнул трубку на вилку.