— Возможно, что вы окажетесь правы, — сказал я, так как вспомнил, что Ойген Бишоф действительно имел пристрастие к Италии и ко всему итальянскому, — Ваша аргументация кажется мне вполне логичной. Вы меня почти убедили.

Инженер усмехнулся. Лицо его выражало скромное удовлетворение. Мои слова явно его обрадовали.

— Признаюсь, мне бы это никогда не пришло в голову, — продолжал я. — Честь и слава вашей проницательности. Теперь я не сомневаюсь: вам удастся раньше, чем мне, установить, кто была моя вчерашняя собеседница.

Его лоб покрылся морщинами, усмешка исчезла у него с лица.

— Для этого, боюсь я, не понадобится слишком много остроумия, — сказал он медленно. Он поднял руки и снова их уронил, и в жесте этом сквозило отчаяние, причины которого я не понял.

Он погрузился в молчание. Уйдя и свои мысли, вынул папиросу из своего серебряною портсигара, держал её в пальцах и забыл закурить.

— Видите ли, барон, — сказал он после паузы, — когда я тут сидел и вас поджидал, то у меня… Мне будет нелегко объяснить эту ассоциацию идей… Когда я тут сидел… Разумеется, мысли мои сосредоточены были на этой даме у телефона и её действительно странных словах о Страшном суде, и вдруг, я не знаю отчего, вдруг я увидел пятьсот мертвецов на реке Мунхо.

Он смотрел совершенно бессмысленным взглядом на свою папиросу.

— То есть я не видел их, — продолжал он. — Я только пытался представить себе, что-то заставляло меня неустанно думать о том, как бы это было, если бы они стояли передо мною, один подле другого, пятьсот жёлтых искажённых лиц, и на каждом из них — отчаяние, и ожидание смерти, и укор…

Он чиркнул спичкой, но она сломалась у него в пальцах.

— Это, конечно, ребячество, вы правы, — сказал он, помолчав. — Это призрак, что значит он для современного человека? Страшный суд, пустой звук былых времён! Судилище Бога — будит ли в вас это слово какие-нибудь ощущения? Конечно, предки ваши, вероятно, падали на колени, обезумев от страха, и шептали молитвы, когда с алтаря доносились слова о Dies irae [5] . Бароны фон Пош, — он вдруг заговорил лёгким тоном светской болтовни, как будто предмет беседы, хоть и не вовсе лишён был интереса, все же не имел, в сущности, значения, — бароны фон Пош происходят, не правда ли, из очень католической местности, из Пфальц-Нойбурга, не так ли? Вы удивлены, что я так обстоятельно знаком с происхождением вашей семьи, я это вижу по вашему лицу. Не думайте, что я вообще интересуюсь генеалогией баронских фамилий. Просто хочется знать, с кем имеешь дело, и я велел себе подать Готский альманах сегодня ночью, в клубе… О чем я говорил? Да… Страха я, разумеется, не испытывал, вздор, но все-таки это было очень своеобразное чувство… Коньяк — превосходное средство отделываться от тягостных представлений.

Папироса дымилась. Он откинулся на спинку кресла и пускал в воздух сизые кольца. Я следил за ними, и в голове у меня роились разные мысли. Внезапно я нашёл ключ к странному характеру инженера. Этот белокурый широкоплечий великан, этот крепкий и энергичный человек был уязвим в одном месте. Во второй раз на протяжении неполных суток говорил он со мною об этом давнем своём переживании. Он не был пьяницей, алкоголь был для него только временным прибежищем в отчаянной борьбе, которую ему приходилось вести. Жгучее сознание вины, не желавшее зарубцеваться, преследовало его в течение ряда лет и не давало ему покоя.

Воспоминание могло свалить его с ног одним дуновением.

Часы на плите камина пробили одиннадцать. Инженер поднялся и стал прощаться.

— Итак, решено, не правда ли? Вы откладываете свой отъезд, — сказал он, протягивая мне руку.

— Почему же, господин Сольгруб? — сказал я в досаде, потому что такого слова ему не давал. — Мои намерения нисколько не изменились. Я уезжаю ещё сегодня.

С ним сделался приступ ярости, лишивший его всякого самообладания.

— Вот как! — взревел он. — Ваши намерения… Черт побери, да разве у меня время краденое? Два часа бьюсь я над тем, чтобы вас образумить, и…

Я поднял глаза и посмотрел ему в лицо. Он сразу понял, что тон его непозволителен.

— Простите, — сказал он. — Я в самом деле глуп. Собственно говоря, вся эта история ничуть меня не касается.

Я проводил его до дверей. На пороге он ещё раз повернулся и ударил себя рукою по лбу.

— Так и есть! Главное-то я почти забыл сказать, — воскликнул он. — Послушайте, барон, я был сегодня утром у Дины. Возможно, что я ошибаюсь, но у меня было такое впечатление, будто ей очень важно с вами переговорить,

Весть эта поразила меня как удар обухом по голове. В первый миг я стоял ошеломлённый и не был в состоянии что бы то ни было сообразить. Потом, в следующую секунду, мне пришлось выдержать дикую борьбу с самим собою. Я хотел подойти к нему, схватить его за плечи… Он был у Дины, он видел её, говорил с нею! Я испытывал безумное желание все узнать, хорошее и дурное, спросить его, назвала ли она моё имя, какое было у неё при этом выражение лица… Таково было моё первое побуждение, но я подавил его в себе, я сохранил полное спокойствие и не отдался в его руки.

— Я письменно сообщу ей свой адрес, — сказал я и заметил, что у меня дрожит голос.

— Сделайте это! Сделайте это! — воскликнул инженер и очень дружелюбно похлопал меня по плечу. — Счастливого пути… Не опоздайте на поезд!

Мне нелегко объяснить, отчего я в этот день не привёл в исполнение свой план уехать с ближайшим поездом. Во всяком случае не мысль о Дине удержала меня, ибо, как я ни был в первое мгновение ошеломлён сообщением инженера, обсудив его спокойно, я уже не придавал ему значения. Можно ли было допустить, чтобы у Дины было желание свидеться со мною, с тем, кого она считала убийцею своего мужа? Я понимал, что цель инженера была удержать меня этим вымыслом от поездки, и был в ярости на себя самого оттого, что на короткий миг поддался такому обольщению.