— Проболтался Жехов... Этот следователь, даже представить не могу, как ему удалось... Захватил Олежку в какой-то подворотне, приволок в милицию и выдавал из него одну фамилию...

— Какую?

— Генеральскую. И когда тот узнал...

— Впал в гнев и неистовство? — усмехнулся Голдобов, наливая себе вторую дозу. Заварзину не налил. И тот не решился добавить себе сам.

— Не то слово, Илья Матвеевич! И приказал — немедленно! В тот же вечер. Что и было сделано.

— Дело завели?

— Никакого дела. Оказывается, Олежка по пьянке сорвался с балкона. Представляете, напился и воспылал неудержимыми чувствами к своей соседке... Живет рядом с ним одна, прости Господи... Понимаете. И полез. И, конечно, сорвался. Несчастный случай.

— А парень был ничего, — протянул Голдобов. — Ты плесни себе... Не робей. Что-то в последнее время нам с тобой частенько приходится пить за упокой... А эта женщина... Соседка... Она подтвердит?

— Уже подтвердила.

— За ней бы присмотреть.

— Я предупредил ребят. Они будут наведываться. К ней стоит наведываться, — ухмыльнулся Заварзин. — Один раз сходят, а потом их поганой метлой оттуда не выгонишь.

— А вот этого не надо, — Голдобов поставил пустой стакан на поднос. — Когда происходят подобные вещи, начинается нечто непредсказуемое... Николай Пахомов — свежий тому пример.

— Согласен, — кивнул Заварзин. — Предупрежу ребят.

— Обязательно, — Голдобов посидел некоторое время, отведал осетрины с лимоном, закончил баночку с икрой, но чувствовалось, что без радости. Чем-то он был озабочен. — Значит, ты утверждаешь, что у нас все в порядке и нет никаких оснований для беспокойства?

— Я этого не утверждаю, — поправил Заварзин, исподлобья глянув на Голдобова. — Я сказал только, что сделано все, о чем договаривались. И сделано неплохо. Возникла накладка, но и здесь приняты срочные меры. Хвост обрублен по указанию одного человека, которому не хотелось, чтобы его фамилия мелькала, где попало. И хвост этот — его, не наш. Вот так, Илья Матвеевич, — закончил Заварзин, давая понять, что его покорность имеет свои границы.

— Ладно, не заводись. Иди, подыши немного, мне позвонить надо.

— При мне не хотите?

— Могу и при тебе, — Голдобов посмотрел на Заварзина с пьяным добродушием. — Но тогда в случае чего, буду знать — разговор слышал мой лучший друг Саша. И потому снимать его с подозрения не имею права. Если хочешь — оставайся, — Голдобов поднял трубку.

— Нет уж, Илья Матвеевич, увольте, — Заварзин поднялся. — Как-нибудь в другой раз. Лучше подышу свежим воздухом. Вы все помните?

— Ты имеешь в виду деньги? — жестко усмехнулся Голдобов. — Помню. Я о них всегда помню. Как и о собственной смерти.

— Не понял? — остановился Заварзин в дверях.

— Ладно, потом. Тебе этого не понять. Сам-то ты думаешь о собственной смерти?

— Опять не понял...

— Это не угроза, Саша. Это философия. И немного возраста. Значит, не посещают тебя мысли о смерти... Это прекрасно. А я только о ней проклятой и думаю.

— И о деньгах, — напомнил Заварзин.

— Это одно и то же, — Голдобов тяжело поднялся, проводил Заварзина до выхода на террасу, запер за ним дверь и, вернувшись, снова опустился в кресло, придвинул телефон.

Складки кожи на лице еще больше сделали его похожим на старого породистого пса. Втыкая короткие толстые пальцы в дыры телефонного диска, резко и круто поворачивая его, он набрал номер.

— Привет, старина, — сказал Голдобов, откинувшись в кресле. — Как поживаешь?

— А, вернулся... Поздравляю. Давно о тебе слышно не было... Уж заскучали маленько.

— Слышал я, как вы тут скучаете... Эхо до самого Черного моря докатилось.

— Что делать, что делать... Выбирать не приходится. Как там, на югах-то?

— Жарковато... Не так, конечно, как здесь, но тоже... Жарче, чем у вас, наверно, нигде нет.

— Ты вот вернулся, авось, попрохладнее станет... Знал, когда вернуться, — с укором произнес собеседник.

— Нет, я знал, когда уехать! — рассмеялся Голдобов. Разговор получался странным. Собеседники не называли друг друга по имени и вообще не произносили имен.

Посторонний, случайно услышавший их беседу, наверняка решил бы, что они просто не знают, как убить время. Но человек опытный сразу бы сообразил, в чем странность разговора — оба говорили так, словно заранее были уверены, что их подслушивают, что кто-то записывает их слова и вертятся, вертятся колесики с магнитной лентой.