— Знаете, тетя, мне сегодня ночью снилось небо. Там море — как зеленое золото, а на море острова тоже будто из золота, но это только издали так кажется, а вблизи на небе все такое же, как у нас на земле: и деревья там, и лужайки, и цветы, как у нас, только еще лучше. В одном саду гуляла мама, а перед ней бегал Карусик… И оба такие красивые! Я их звала, но они не слышали. А потом я проснулась.

— Успокойся, детка, и прочитай молитву, — просила тетка, заметив, что разговор утомляет Анельку и на щеках у нее запылал яркий румянец.

На пороге открытой двери появился старый ксендз в белом стихаре. Анельке вдруг стало жутко.

— Уже? — вскрикнула она. — Ой, как страшно! Почему здесь так темно?

— У тебя же глазки болят, вот доктор и велел опустить шторы, — шепнула тетка.

— Они уже не болят. Отворите хоть одно окно! А то мне кажется, что я лежу на кладбище, в той часовне, где похоронены дедушка и бабушка.

— Откройте окна! — сказал и ксендз, садясь у кровати.

Заскрипели шторы, и яркий дневной свет залил гостиную. Тетка вышла, закрыв рукой глаза, а ксендз зашептал что-то по-латыни. За окном вторили ему шелест ветвей и птичий гомон.

— Молись, дитятко, — сказал ксендз.

— Как там хорошо! — прошептала Анелька, указывая на сад. — Боже мой, боже, увижу ли я еще наш дом… и мамочку?

Потом она стала бить себя в грудь и посмотрела на ксендза, ожидая его вопросов.

— Ты исповедовалась на страстной, дитя мое?

— Да.

— Это хорошо. Надо исповедоваться хотя бы раз в год. А в костел ходила каждое воскресенье?

— Нет.

— Так, верно, молилась дома?

— Не всегда, — сказала Анелька, потупившись. — Иногда я в воскресенье бегала по саду и играла с Карусем.

— Играть в праздник можно, но надо и помолиться. А по утрам и перед сном ты каждый день читала молитвы?

Анелька задумалась.

— Один раз я вечером не молилась.

— Отчего же?

— Я долго сидела около мамы и заснула в кресле. — И она добавила с дрожью в голосе: — В тот вечер у нас дом сгорел. Может, это за мои грехи? — Она робко посмотрела на ксендза.

Ксендз был смущен.

— Не знаю, дитя мое, — сказал он. — Но думаю, что нет. А родителей ты слушалась? И охотно делала все, что они велели?

— Нет, — шепотом призналась Анелька. — Папа мне не позволил разговаривать с Гайдой, а я разговаривала…

— Это нехорошо. Родителей надо всегда слушаться, потому что они ничего не запрещают без причины. А о чем же ты разговаривала с этим человеком?

— Я его попросила, чтобы он не бил свою дочку… она такая маленькая.

— А, вот оно что!.. Это хорошо, дитятко, но родителей все-таки надо слушаться. А имя божие не поминала всуе?

— Поминала.

— Неужели? А зачем же?

— Я просила бога, чтобы он прислал отца домой. А потом — чтобы маму…

— Ага… — Ксендз достал из кармана фуляровый платок и высморкался.

— Больше ничего не припомнишь, дитя мое?

— Ничего.

— Теперь бей себя в грудь и говори: «Господи, помилуй». А в покаяние прочитай один раз молитву за спасение всех грешных душ.

Старый ксендз дрожащим голосом пробормотал над Анелькой латинские слова и почти выбежал из гостиной, чтобы ни с кем не встретиться.

В тот же день, когда молодой лекарь возвращался из деревни в усадьбу, мимо него стрелой промчалась карета, запряженная четверкой лошадей. Лекаря словно что-то толкнуло, и он прибавил шагу.

«Это, должно быть, отец больной девочки, — подумал он. — Только бы он сразу не ворвался к ней, а то испортит мне все дело».

И он рысью помчался к дому.

Карета все же значительно его опередила. Едва она остановилась у крыльца, пан Ян выскочил, сердечно поздоровался с хозяйкой дома, вышедшей к нему навстречу, и попросил, чтобы его сейчас же провели к дочке.

— От нее только что ушел ксендз, — предупредила баронесса.

Пан Ян задрожал.

— Проводите меня к ней, я хочу увидеть ее, пока она жива… Судьба ставит у меня на дороге одну могилу за другой…

Тетка Анна поспешила к Анельке, за ней в гостиную вошли пан Ян и баронесса.

— Вот я и приехал. Я здесь, деточка! — воскликнул нежный отец, подбегая к кровати.

Анелька обрадовалась, хотя не так сильно, как боялся лекарь.

— Хорошо, что ты приехал, папа. Нам было так плохо…

Пан Ян обнял ее и стал целовать.

— Я знаю, что вам плохо жилось на этом проклятом хуторе. Я уже продал его. Слава богу, что добрая пани Вейс…

— Вейс? — переспросила Анелька, широко открыв глаза.