Если это говорилось при баронессе, она испуганно вздрагивала и сейчас же замолкала.

В работах Общества ему не предлагали никакого участия на том же основании, что все равно в неделю он ничего не успеет сделать. А кроме того, все знали, что он всецело поглощен устройством дел своего друга. И не о двух же головах в самом деле человек, чтобы наваливать на него еще работу.

И все так близко к сердцу приняли его дело продажи, что часто обращались к нему со всякими советами и говорили ему, чтобы он был осторожен и не продешевил бы имение.

На это Валентин отвечал, что он постарается быть осторожным и не продешевить.

Так как этими вопросами и советами его встречали каждый день, то Валентину показалось неловко дольше обманывать ожидание приятелей.

Эта мысль привела его к заключению, что довольно сидеть, пора кончить это дело и, отрях-нувши от ног прах культуры, перенестись в первобытный суровый Урал с его девственными лесами, озерами и непроходимыми чащами.

Результатом этого явилось то, что с вечера было послано за Петрушей, а наутро Валентин, провожаемый до подъезда баронессой Ниной и профессором, сел в коляску и велел Ларьке везти себя к Владимиру, предварительно заехавши к Воейкову.

* * *

– Ну, собирайся, - сказал Валентин, неожиданно войдя на другой день утром к Митеньке, после его поездки к Ирине.

Он заявился, по обыкновению, с Петрушей.

– ...Уже?
– сказал испуганно Митенька.

– То есть, как уже? Ведь мы давно должны были ехать.

– Значит, продано?..

– Что продано?

– Имение мое...

– Пока только едем к Владимиру продавать, - ответил Валентин.

– Ах, так...
– облегченно сказал Митенька.
– Ну, что же вы, садитесь... Может быть, чаю... Повесь на этот гвоздь, дай я повешу... Я сейчас пойду распоряжусь... самовар, я думаю, поставить.

– Да ты не спеши, - сказал Валентин, - ты всегда спешишь почему-то. Есть мы не хотим. А если хочешь быть настоящим деловым человеком, то пойди, скажи своему Митрофану запрягать.

– Хорошо.

И Митенька сейчас же вскочил и побежал, как будто ему нужно было хоть куда-нибудь приложить ту потребность суетливого движения, которая у него появлялась всякий раз, когда к нему приезжали.

Он вышел на двор и увидел Митрофана. Но не сразу окликнул его, чтобы посмотреть, чем он занимается.

Митрофан шел, лениво заплетая ногу за ногу, как идет по жаре человек, только что встав-ший от послеобеденного отдыха, когда ноги не слушаются, хотя сейчас было уже к вечеру и жары никакой не было.

Митенька смотрел на эту походку Митрофана и раздражался. Потом крикнул:

– Митрофан, пойди сюда.

Митрофан, остановившись, удивленно оглянулся сначала в одну сторону, потом в другую и, наконец увидев барина, стоявшего на крыльце, пошел к нему.

– Поскорей-то идти не можешь?

– Чего?
– спросил Митрофан, остановившись.

– А он совсем стал!.. Ничего, иди скорее. Закладывай коляску, мы сейчас едем.

– Коляску?
– переспросил Митрофан.

– Ну да.

– А куда ехать-то?

– Я почем знаю, - сказал нетерпеливо Митенька.
– Валентин Иванович скажет.

– А они, значит, тоже поедут?
– спросил Митрофан, как будто он чем-то затруднялся и хотел наперед знать все условия поездки.

– Ну да, и он поедет, - сказал Митенька с раздражением, так как от спокойных и равно-душных вопросов Митрофана ему начинало казаться, что Митрофан его не уважает и не боится, как рабочий должен бояться своего хозяина.

– Так, - сказал Митрофан, продолжительно кивнув головой сверху вниз и глядя в землю, как бы соображая все эти обстоятельства.
– Больше ничего?

– Ничего. Запрягай поскорее.

Митрофан повернулся и пошел. И когда хозяин с раздражением смотрел ему вслед и думал о том, сколько этот человек способен отнять даром времени, Митрофан вдруг остановился на полдороге, с сомнением покачал головой и вернулся опять к крыльцу.

– А ведь дело-то не выйдет...

– Это еще отчего?

– Коляска у кузнеца, - сказал Митрофан.

– Разве еще до сих пор не готова?!

– Черт его знает... у него вчера только запой кончился. Пойди, потолкуй с ним. Нешто это человек?
– сказал Митрофан, сняв свою тяжелую зимнюю шапку и рассматривая ее.

– Да ведь ты сам же ему отдал!
– крикнул Митенька, чувствуя, что тут нужно бы крик-нуть громовым голосом, чтобы вывернуть у Митрофана всю душу наизнанку. Но такого голоса у него не было, а душу Митрофана вывернуть было вообще трудно.