– Лечебные, первый сорт, - не смущается перс и все развивает свертки, и чадры летят на барышень разноцветным потоком, легкие, как воздух.

Барышни ничего не покупают, и он видит, что они не купят, но ему нравится стоять перед ними на корточках, смотреть снизу вверх в их улыбающиеся лица, подбрасывать перед ними чадры... Он уже говорит что-то о деньгах и душе:

– Менэ рази денга дорог?.. Це-це... менэ душа дорог!..

Говорит о родине:

– Кунжут есть, хылапок есть, а-апельцин есть, льимон есть, виноград есть, ячимень есть, рис есть... Перса - все есть!

Говорит об арабах:

– Араб лошади любит... Жырибец не любит, кобыл любит... Шесть тыщ туман* кобыл пылотитъ, це-це...

______________

* Туман - иранская монета.

На нем кавказская черкеска, чувяки; высокую смушковую шапку он сдвинул с мокрого лба на бритый затылок и все широко улыбается и говорит.

И у рабочих на носу палубы заяснело что-то. Не знаю, пошло ли это перекатною волной от Тимофея, или это прямо вылилось из солнца и запаха моря... Прежде там ели с хлебом мелкие, как яблоки, дыни, и какой-то пожилой, дюжий, с красным шрамом от переносья через всю левую щеку, пытал другого, чернявого, похожего на цыгана:

– Тебя как звать-то?

– Алексей звать, - отвечал чернявый.

– Какой Алексей-то? Алексеев много: Алексей человек божий, с гор потоки, а то Алексей митрополит, а то есть еще разные... Алексей, один он, что ли?.. В чье имя крещен? Когда память?

– Алексей, и все.

– Говорю, Алексей-то какой?

– Какой, какой... Чего пристал?.. Я этих делов не знаю.

– Ангела своего не знаешь?

– Мало бы что.

– Совсем ты, должно, не Алексей.

– А то кто же?

– Может - Иван... А может - Митрий... А может - татарин какой...

Теперь Алексей рассказывает что-то, и до меня доносится:

– Какой вереблюд: однокочий есть, а то, например, двукочий... Однокочий у нас в степи полтораста рублей стоит, двукочий - так, например, сто двадцать, сто с четвертной... Однокочий, он терпеливее: что на еду, что на работу, - на все способней; двукочий пожиже...

Густо разлеглись на своих мешках, повернули к солнцу лица и слушают.

Кувыркаются морские свиньи у самых бортов; потом видно, как они по три - по четыре в ряд, ныряя винтом, мчатся наперегонки с яхтой. Отстают, обгоняют. В кучке рабочих крики и хохот:

– Глянь! Глянь-кась! Вот черти гладкие, - глянь!.. Го-го-го!..

Надоело свиньям: отбросились в сторону и там играют всей стаей, притворно гоняясь одна за другой: подскочат, согнувшись в дугу, должно быть, посмотрят на яхту, подмигнут лукавым глазом и шлепнут в воду.

Гудок. "Титания" - такая большая, белая, плавная, а гудок у нее пронзительный, визгливый. Барышни затыкают уши и хохочут.

– Точно павлина кричит, - ухмыляется им Тимофей.
– А то вот бакланы, как в стаи собьются, по утрам точь-в-точь так же кричат...

Замелькали синими пятнами матросы.

Грек-билетер, маленький, суетливый, бегает, отбирая билеты. Ждет лодка с двумя гребцами.

Какое море здесь!.. На берегу крутые, красные потрескавшиеся пластами скалы; море изорвало их отражение в мелкие треугольные клочья. Каждая волна взяла себе клочок, окаймила его голубым, лиловым, чуть-чуть желтым переливом и качает игриво, любовно, ласково.

Чистенький, сухой небольшой пляж раскинулся между скал, как забытая купальщиками простыня. Дачи мреют сквозь гущину кипарисов. Дороги почему-то розовые и бегут между пожелтевшими виноградниками куда-то очень далеко, высоко, круто - туда, где все краски гладко слизаны и полиняли нежно.

Стадо прозрачных, как студень, медуз отдалось теплу и висит лениво между яхтой и лодкой. Осторожно гребет голорукий турок в яркой феске, а другой - высокий, горбоносый, - стоя, откинул голову с блешущими зубами и белками глаз, впился в матроса с "концом", сучит в воздухе крупными кистями рук и ждет каната. И как раз над его головой вползла в радушное небо по-домашнему взлохмаченная буковым лесом синяя круглая голова Чечель-горы.

Сходящий здесь вместе со мною Тимофей направляет руку куда-то в темный ее овраг и говорит мне таинственно:

– Кунье место.