А вот рябины с редкими яркими листьями-перезимками все еще никак не опомнятся от зябких метелей. Сморщенные седоватые лепестки цветов недоверчиво выглядывают из набухших кистей, словно боятся: а вдруг ударит мороз?

Там, где кончается берег, за поясом серебряной черемухи, вперемешку хороводились березы, осины, лиственницы, кедры, пихты, ели.

Березы - ровные, стройные и такие чистые, без темных пестрин, что так и хочется их погладить. Белостволье еще не покрылось буйной зеленой завесой, и потому лес просвечивается далеко-далеко, обнажая бурые скелеты сухостоя.

Вот пирамида ершистого кедрика с острой вершиной. Стоит кедренок горделиво, широко раскинув руки-ветви, словно хочет раздвинуть, прогнать непокорных, напористых соседей. Каждый его ус, жесткий, трехгранный, собран в пучок по пять штук.

Рядом с ним пушисто распускается лиственница. У нее такие пахучие, такие нежные иголочки, что непременно хочется остановиться и прижаться к ним щекой.

А вон змеисто ползет разлапистый пихтач, поблескивая росистыми омоложенными верховниками.

В стылом вечернем тумане синеют черноствольные ели-великаны. Они тоже сияют чистотой и свежестью, словно радуются, что избавились наконец от прилипчатой снежной тяжести.

На сухих пролысинах пригорков - голубоватый, кудрявый ягель, белые островки распускающейся брусники, мохнатые шапки багульника. И повсюду, куда ни кинь взгляд, призывно рдеют крупные темно-фиолетовые и малиновые бутоны марьиных кореньев - диких сибирских пионов.

Саша Волынов носился по влажным полянам пестрого разнотравья, как вырвавшийся из тесной зимней конюшни жеребенок.

Он нарвал охапку оранжевых махровых жарков и ярких марьиных кореньев.

– Какие чудесные анютины глазки!
– восхищался Сашка, потрясая тяжелым букетом.

Курдюков расхохотался:

– Ничего себе Анюта! Форменная красавица, да и только! Один глаз красный, как у злой крольчихи (он имел в виду дикий пион), второй желтухой заболел (прораб-геолог так ехидно окрестил сибирскую купальницу - цветки жарки, похожие на оранжевые звездчатые шары с причудливо разными пятилапчатыми листьями).

Моя голова кружилась от хмельной смеси сладковатого запаха багульника, грибного аромата ягеля, смолистых паров лиственниц; от острого, благоухающего настоя черемухи, смороды, клейких листиков березы.

Я хорошо понимал взволнованность городского парня. Ведь Волынов увидел настоящую, не тронутую человеком тайгу впервые. Он был ошеломлен ее сияющим весенним нарядом, когда все вокруг цвело и ликовало, наливаясь живительными соками. Ну разве можно молчать, если каждую веточку, каждую травинку хочется назвать по имени?! Пусть неправильно, зато ласково, от всей души!

Отдохнув от полета, мы принялись за работу: перетаскали походные пожитки с валунно-галечниковой поймы на высокую террасу, чтоб не унесло при разливе реки; поставили шестиместную палатку. Земля еще не оттаяла, не прогрелась: от нее так и тянуло сыростью. Чтобы не простудиться, мы сделали в нашем парусиновом домике водонепроницаемый пол из березовых жердин, поверх которых толстым слоем положили душистые еловые ветки. На зеленую перину постелили теплые пушистые оленьи шкуры и накрыли их брезентом.

Сашка выполнял все мои поручения старательно. Толстый спальный мешок, сшитый из простеганной ваты, вызвал у него восторг:

– Вот это штука! Я дома сплю очень беспокойно, всегда одеяло с кровати сползает. А тут вертись сколько хочешь, не разденешься, не замерзнешь...

"В нашем полку прибыло"

Сашка по нескольку раз в день забирался со своим неразлучным биноклем на вершину высокого мохнатого кедра, одиноко стоящего вблизи реки, и смотрел, смотрел на безбрежное "зеленое море тайги". Перед ним дыбились острые хребты ельников, тонкошпилистые пирамиды пихт, расстилались округлые, волнистые холмы берез, осин. Капризная, своенравная Бахта то прижималась к высоким склонам, то привольно разливалась вширь, то, резко изогнувшись, пенилась перекатами и водопадами.

Однажды рано утром Сашка вдруг истошно закричал:

– Идут!
– И проворно, точно белка, спустился с кедра.

– Кто идет?
– всполошился Николай Панкратович.

– Кто? Кто?
– забеспокоился Курдюков.

– А шут их знает?!
– усмехнулся Волынов.

К нашей стоянке приближались оборванные люди. Они чуть ли не силком вели за собой упиравшихся лошадей с громадными вьюками. Впереди, широко откидывая длиннущие ноги, обмотанные портянками, шагал бородач. На правом боку его висела потертая кожаная сумка, из которой торчал полевой бинокль; на левом - длинный, словно кавалерийская сабля, "медвежий тесак". За спиной елозила по земле двустволка.

Я с трудом узнал в этом "надвое переломанном" путнике нашего коллектора Рыжова.

Ветер донес дребезжание баталов. Послышались раздраженные, понукающие окрики погонщиков. Вскоре из чащи прибрежных кустов вылез Евгений Сергеевич.

– Привет, - сказал он хриплым, простуженным голосом и радостно принялся всем пожимать руки.

– Какова была прогулочка?
– спросил Курдюков.

– Прелестная, товарищ прораб!
– сердито буркнул Рыжов.
– Весьма доволен! Дайте что-нибудь поесть.