Шрифт:
– Я не могу вскрыть конверт, так как он адресован не мне, а правительству…
– Пожалуйста, вскройте пакет. Это я его подписывал. Я так подписал, чтобы его содержание не стало известно многим. Но вам я даю право его вскрыть…
Далеко в телефонных глубинах какое-то шептание.
– Это очень странное послание. Тут какой-то ресторан…
– Да не это… Посмотрите на обороте…
– Но и тут странное послание. Тут только какие-то буквы.
– Вот их и передайте…
– Вы с ума сошли. Послание из трех букв не может быть важным.
– Это будет решать правительство Ее Величества: важное послание или нет…
Трубка молчит. Какое-то потрескивание, не то шипение… Потом она оживает:
– Я нашел компромисс. Я не буду посылать радиосообщение, я перешлю ваше сообщение дипломатической почтой! – в его голосе радость школьника, который решил трудную задачу.
– Черт побери вас с вашими британскими компромиссами. Сообщение может быть важное или нет, не мне решать, но оно срочное. Через час, а может, и раньше – будет уже слишком поздно. Но знайте, что я настойчивый, и если начал дело, то его не брошу. Я буду вам звонить еще. Через пятнадцать минут. Пожалуйста, покажите послу мое послание.
– Посла сегодня нет.
– Тогда покажите его кому угодно. Своей секретарше, к примеру. Может, она газеты читает. Может, она подскажет вам решение…
Я бросаю трубку.
Я меняю место. Я обхожу деревню. Я обхожу людей. Во мне звучит жутким ритмом страшная песня «Охота на волков». Совсем недавно я чувствовал себя затравленным зверем, но силы вернулись ко мне. Мертвой хваткой я вцепился в рулевое колесо, как летчик-смертник в штурвал своего самолета. Живым они меня не возьмут. Эх, расшибу любого, кто поперек пути встанет. А на крайний случай у меня отвертка огромная в запасе. Эх, кому-то я ее в горло всажу по самую рукоятку. Жизнь продаю! Подходи, налетай! Но дорого уступлю!
Звоню в британское правительство. Попытка вторая и последняя. Я редко кого дважды просил. А трижды никогда. И никогда впредь. Впрочем, немного мне осталось…
Я обещал позвонить через пятнадцать минут. Но вышло только через сорок три: у намеченного мной телефона людно было.
– Британское посольство?
– Да. – Но изменилось решительно все. Короткий ответ звучит резко и четко, как военная команда. Тот же мужской голос: – У вас все хорошо? Мы волновались. Вы так долго не звонили…
– Мое послание…
– Мы передали ваше послание в Лондон. Это очень важное сообщение. Мы уже получили ответ. Вас ждут. Вы готовы?
– Да.
– Адрес на карточке – это место, где вас надо встретить?
– Да.
– На карточке не указано время. Это означает, что вас надо встретить как можно быстрее?
– Да.
– Мы так и думали. Наши официальные представители уже там.
– Спасибо. – Это слово я почему-то произнес по-русски. Не знаю, понял ли он меня.
Мог ли я купить любовь?
Толпа нажала еще и продвинулась вперед сантиметров на пять. Соответственно и полицейский заслон был сдвинут на эти самые пять сантиметров. Толпа нажала на полицейских, они – на меня. И я должен был сдвинуться на пять сантиметров назад. Но позади была несокрушимая стена.
Гранит. Полированный. Так я оказался на грани бессмертия – еще чуть-чуть, еще один легкий натиск, и в центре Варшавы появилась бы новая мемориальная доска: «Здесь 23 мая 1992 года влип в стену и навеки в ней остался В. Суворов…»
Но в самый последний момент я взвизгнул и, видимо, жалобно. Начальник полицейского заслона истолковал мой сигнал как нежелание уходить на данном историческом отрезке в бессмертие и решительными действиями меня туда не отпустил. Крикнул он своим ребятам, замахали они резиновыми дубинками на любителей автографов. И только один огромный человечище тянет мне исполинскую лапу через заслон, не обращая внимания на усердие моих защитников.
Тянется лапа ко мне, а я еще от пережитого страха перед бессмертием не отошел. Думаю, протяну ему руку, а он мне кисть и расплющит, чем тогда книжки писать буду? Но жалко человека стало – тянет он руку и под палочными ударами не гнется, прямо держится, как гренадер под картечью. Дотянулся я до его руки, сжал он мою ладонь деликатно, явно без намерения раздавить. И понесло его водоворотом человеческим в другую сторону, и сквозь рев толпы он кричит: «Витя, ты меня никогда не видел… Но, может, слышал обо мне… – Тадеуш Маркович!»
Тут меня и озарило: «Так это же он!» Кричу ему, чтобы вернулся. Кричу полицейским, чтобы его ко мне пропустили. Но поздно. Его оттеснили. Меня в зал уже потащили.
Попросил я прощения у почтеннейшей публики за пиджак перемятый, за оторванные пуговицы (не до пуговиц было… перед бессмертием), прокашлялся, как принято, и начал речь. Говорю, а сам все думаю, пробился Тадеуш в зал или не пробился? И решил: «Конечно, пробился! Такой где угодно дорогу себе проломает. Натура у него ледокольная».