Шефа я очень хорошо понимаю. Этот вечер ему все равно надо будет чем-то занять. И одновременно показать всем, что он в полном порядке. В этом плане идея с посещением театра придумана хорошо, не отнять. Опять же, восхищенная публика устроит ему овацию. Ему, заметьте, а не балеринам. Шеф любит такие выкрутасы.

Но в Большом опасно. Одних бархатных портьер восемьдесят две штуки. За каждой сокола не поставишь, да и кадры нужны под рукой. Сколько я просил шефа, чтобы он увеличил штат. Наша СБ по сравнению со спецконтингентом Управления Охраны – как болонка против немецкой овчарки. И у генерала Голубева, между прочим, кадры точно несчитанные. Восемьдесят пять тысяч всего у него, видите ли. И по всей стране. А неофициально у него сколько? А тот выскочка, с которым мои соколы вчера ночью неаккуратно разобрались, – он из каких был? Из официальных или неофициальных?

Фискалы – они и есть фискалы. Так, что ли, вообще никого и пальцем не тронь – вдруг вся Москва шустрит на Голубева?…

Я вновь тоскливо взглянул на сиреневый листок и потянулся к телефону спецсвязи, чтобы позвонить в Управление Охраны. Но Митрофанова, естественно, на месте не оказалось. Референт узнал меня по голосу и не без удовольствия сообщил, что начальник проводит оперативную рекогносцировку. В связи с завтрашними визитами гостей. Паршивая козявка намекала мне, что, пока их начальник трудится, Служба Безопасности семечки грызет. Хоть бы и семечки, твое какое собачье дело?

Ругая себя за малодушие, я позвонил в ФСК. Голубев был на месте, но разговаривал со мной с явным отвращением. Они, видите ли, спецслужбы в четвертом поколении, их прадедушка служили еще при Бенкендорфе. А я ментяра поганый, и мое место в багажнике.

Я наивежливейшим тоном осведомился, нет ли чего нового.

– Мы работаем в этом направлении, – сказал Голубев. – Результаты будут доложены лично Президенту.

Лично, значит. Вот оно как. А Служба Безопасности будет гонять своих соколов по всей Москве, пока не соберет ту же самую информацию. Как будто у нас свой Президент, а у Голубева свой, и тот, голубевский, важнее. И в моего Президента может стрелять всякий, кому не лень.

Все тем же вежливым тоном я намекнул Голубеву, что лет сорок назад это называлось саботажем. Лет сорок назад Голубев уже работал в органах, и слово это ему было хорошо известно.

– Если бы сорок лет назад ваши убили моего сотрудника, – ледяным голосом сообщил мне этот лысый гэ-бэшный хрен, – то ты бы, падло, уже давно давал показания в наших подвалах. Несмотря на свои звания и должности.

Вот бериевская сволочь! Я чуть не задохнулся от возмущения, но собрал остатки вежливости и заявил ему, что я сам найду виновных и займусь ими.

– Займитесь, займитесь, КОЛЛЕГА. – Голубев передразнил мое вежливое обращение. – Только все силы на это не потратьте. Поберегите чуток для нашей Красной Армии. Есть сведения, что у отдельных представителей ее командования будут к вам кое-какие вопросы…

Я ошалел.

– Да армия тут при чем?

– При том, – четко сказал Голубев. – Вы хоть поинтересовались именем нашего сотрудника, который попал вчера под ваш каток?

– А что?

Но Голубев уже повесил трубку. Вот гадство! Армия зачем-то здесь приплелась. Вечно мои придурки пришьют не того, кого надо.

После обеда к даче подъехал черный «мерседес». Судя по тому, с каким шиком водитель скрипнул у входа тормозами и с какой озабоченностью забегала внизу охрана, прибыла какая-то важная шишка. Чуть ли не охранник охранников, самый главный российский вертухай.

Я наказал дочке и внукам не высовываться. Набросил пиджак, спустился по лестнице на несколько ступенек вниз и сказал прибывшему:

– Ну?!

Задребезжали подвески большой люстры в холле, а гость невольно попятился. Вот она, сила привычки! Это громовое «ну?!» еще недавно знала вся страна. Братец мой, по образованию физик, в свое время уверял, будто у меня необычный, редкостной силы голос. Я толком не понял, в чем там хитрость. Какие-то децибелы или обертоны. В нем частота колебаний, что ли, особенная. Короче, в горах мне не рекомендовалось кричать и даже говорить в полный голос. Иначе можно было вызвать обвал или лавину.

– Ну? – повторил я тоном ниже. Люстру разбивать не хотелось.

Главный вертухай – по виду между тридцатью и сорока – довольно быстро опомнился и деловым тоном произнес, глядя мне в лицо и потому невольно задирая голову:

– У меня к вам ответственный разговор.

Вот так, без имени, без отчества. Ну да, хозяин пожаловал!

– Говори. – Я глянул на Вертухаича исподлобья. – На все тебе минута. – Хотелось поскорее выпроводить нахала, и в то же время разбирало любопытство: что ИМ от меня надо? Как-никак первый официальный визит за время моего затворничества. Нашли, понимаешь, кого прислать. Вла-а-асть. Мелкая крикливая шушера. Недаром покойный Иволгин воскликнул сразу после выборов: «Страна моя, ты просто спятила!» Бедняга Иволгин. Что он, интересно, чувствовал, когда прыгал из окна своей башни на Котельнической набережной?…

– Здесь неудобно… То есть на лестнице, – заявил нахал. – Разговор строго конфиденциальный. Дело касается ваших близких. Все зависит от вас.

Шантаж. Этого и следовало ожидать. Они догадываются, ЧЕМ меня можно взять за жабры. Но не уверены до конца. Только спокойнее. Не показывай, как ты сразу испугался за Аньку и внуков. Они уважают силу. И они по привычке считают тебя сильным человеком. Если, они поймут, что от президента осталось только громовое «ну?!», они тебя на бутерброд намажут. Побольше металла в голосе.