Конечно. Я знаю. Надо держать себя в руках. Я умею держать себя в руках. Мне это нравится. Есть только одна вещь, которая нравится мне еще больше... но этим людям очень повезло. А через минуту я буду у себя в номере. И все будет хорошо.

Я поднялся по лестнице пешком. Единственный лифт в гостинице был переполнен, и мне хватило ума туда не входить.

Я преодолел последний пролет лестницы и прошел по коридору до последней двери справа. На секунду я прислонился к ней, задыхаясь и дрожа. Меня трясло так, словно я только что вырвался из драки, и...

И тут я услышал это. Бульканье и плеск.

Одышка и озноб прошли. Я повернул ручку двери. Она была открыта.

Я остановился в дверях ванной, глядя на нее.

Она сидела в ванне, наклонившись вперед и подняв руку, чтобы намылить себе подмышку. Увидев меня, она выронила мочалку и издала негромкий вскрик.

— Господи, Карл! Ты напугал меня до смерти.

— Что ты здесь сделаешь? — спросил я.

— А в чем дело? — Она лукаво склонила голову набок и прищурила глаза. — Разве ты не узнаешь миссис Джек Смит?

— Что ты здесь делаешь?

— Не говори со мной в таком тоне, Карл! В конце концов...

— Что ты здесь делаешь?

Ее улыбка начала вянуть и совсем угасла.

— Не надо сердиться, милый. Я... я... не смотри на меня так. Я знаю, что должна была приехать завтра, но...

— Убирайся отсюда.

— Но, милый, ты не понимаешь! Дело в том, что сестра с ее парнем приехали к нам в Пирдэйл, и я... Было совершенно естественно, что я уехала вместе с ними в город... Никто не может ничего подумать...

Я не слышал, что она говорит. Не хотел ничего слышать. Я ее слышал, но заставлял себя не слушать. Мне не нужны были никакие объяснения. Я не хотел, чтобы все было хорошо. Мне было скверно, чертовски скверно, и я не мог забыть о Фруктовом Пироге. И я не мог ни отступить, ни убежать. Оставалось только наблюдать и ждать, когда подвернется случай.

Все, что я мог, — это убивать.

— Убирайся отсюда, — сказал я.

Я похлопывал свернутыми газетами по ладони. Хлоп — убирайся — хлоп — отсюда — хлоп. Хлоп — убирайся — хлоп...

Ее лицо стало белым, как мыльная пена, но она сумела с собой справиться. Она заставила себя снова улыбнуться и склонить голову набок.

— Ладно, милый. Ты так и будешь здесь стоять? Почему бы тебе не лечь в постель, а я...

— Убирайся... — хлоп... — отсюда... — хлоп...

— П-пожалуйста, милый. Прости, если я что-нибудь... я буду так нежна с тобой, милый. У меня этого не было уже год, и ты не знаешь... ты не знаешь, милый... какой страстной... все, что тебе захочется...

Она перестала говорить. Я схватил ее за волосы и потянул к себе. Она даже не пыталась вырваться. Она поднималась медленно: ее шея, ее груди, по которым тянулись комки пены, словно они не хотели выпускать ее из воды.

Она встала.

Она вышла из ванной.

Она стояла на коврике, сопротивляясь мне всем, чем могла сопротивляться, и предлагая мне все, что у нее было. Но она знала, что этого не хватит. Она поняла это раньше, чем я сам.

Она медленно подняла обе руки — так медленно, что движения были едва заметны, — и обхватила ими голову.

Она прошептала:

— Только не в лицо, Карл. Только не бей в лицо...

Я шлепнул ее газетами по животу. Легонько. Потом шлепнул по груди. Потом занес руку над головой — и задержал ее там. Я давал ей шанс закричать или попробовать увернуться. Я надеялся, что она это сделает... и перестанет быть везучей.

Слишком много сегодня было везучих людей.

— Ты отличная актриса! — рявкнул я. — Скажи мне, что ты не актриса. Скажи, что ты меня не заманивала, не обводила вокруг пальца и не пыталась меня использовать. Давай скажи мне это. Назови меня лжецом.

Но она ничего не сказала. Она даже не двигалась.

Я выпустил из рук газеты. Шатнулся вперед, сел на крышку унитаза и заставил себя смеяться. Я захлебывался смехом, захлебывался, и кашлял, и брызгал слюной, раскачиваясь взад и вперед на стульчаке. Это было похоже на реку, которая струилась сквозь меня, смывая весь страх, все безумие и всю тревогу. Она оставляла меня чистым, теплым и легким.

Со мной всегда так бывает. Если я начну смеяться, то все в порядке.

Потом я услышал ее хихиканье, а через секунду — хриплый, грубый смех из ночного бара. Она сидела передо мной на корточках, смеясь и уткнув голову мне в колени.

— Т-ты... чокнутый, спятивший, крутой ублюдок! Из-за тебя я потеряла десять лет жизни.

— Значит, теперь тебе шестнадцать, — сказал я. — Давай-ка посчитаем.

— Сумасшедший! И что на тебя нашло, скажи на милость? — Она подняла голову, смеясь, но глядя на меня встревоженно. — Разве я плохо сделала, что приехала сюда, если сестра и ее...