– Да. Кого убили?

– Сеньору Ремедиос Очоа. Судя по всему, ее задушили.

Бернардо молчал. Слышалось лишь его тяжелое дыхание. Этого бывшего полицейского, казалось, не могли выбить из привычного равновесия никакие известия. Но смерть пресс-секретаря, рядом с которой он работал все последние месяцы, потрясла и его.

– Вы меня слышите? – спросила Ирина.

– Слышу, – глухо ответил Бернардо, – сейчас мы придем. Никому не открывайте дверь, чтобы о случившемся не узнали журналисты.

– Поздно, – призналась Петкова, – один журналист уже сидит с нами.

– Кто?

– Эрендира Вигон, – сообщила Ирина, бросив взгляд на журналистку.

– Карамба, – выругался Бернардо. – Зачем вы ее пустили?

– Когда вы зайдете, я постараюсь вам все объяснить, – ответила Петкова и положила трубку.

– Сейчас они придут, – сказала она, обращаясь ко всем остальным.

– Всегда не любил попадать в такие истории, – проворчал Тургут Шекер. По-английски он говорил с сильным немецким акцентом. Сказывались годы, проведенные в Германии.

– Если бы я знал, что все так закончится, – продолжал Шекер, – я бы не стал помогать этому полумужчине, – он презрительно кивнул на уткнувшегося в подушку Антонио.

– Как вам не стыдно, – нахмурилась Эрендира Вигон. У этой наглой и невоспитанной женщины, закаленной в журналистских разборках, оказалось врожденное чувство справедливости. Как истинная испанка, соотечественница великого Идальго, она нападала только на людей, гораздо сильнее себя. И никогда не позволяла ни себе, ни другим обижать слабого. Поэтому ее возмутил оскорбительный намек в словах турецко-немецкого ювелира. – Легче всего издеваться над недостатками людей, – с вызовом сказала она. – Если он задушил сеньору Ремедиос, суд признает его виновным. Но никто не имеет права издеваться над ним за его сексуальные пристрастия. Мы живем в свободной стране, сеньор Шекер, где никому не позволено осуждать человека за его взгляды.

– Хватит, – отмахнулся Тургут Шекер, – я читал ваши статьи и знаю, о какой свободе вы говорите. Скоро в Европе не останется нормальных мужчин. Все будут такими, как этот Антонио.

– Между прочим, он друг Пабло Карраско, – вмешалась в разговор Ирина Петкова, – а вы приняли его приглашение. Хотя наверняка знали о сексуальной ориентации самого Пабло. Значит, когда вам выгодно, вы об этом не помните. Какая у вас избирательная память!

– Лучше не спорьте с женщинами, – посоветовал Дронго, – ничего хорошего из этого не выйдет.

В дверь позвонили. Дронго пошел открывать и впустил в номер комиссара Рибейро и Бернардо. Втроем им было тесно в небольшом коридорчике-прихожей. Дронго с Бернардо прошли в глубь номера, а комиссар наклонился к убитой.

– Как ее обнаружили? – спросил комиссар, рассматривая труп.

– Я увидела руку в шкафу и чуть приоткрыла дверцу, – пояснила Эрендира Вигон. – Тогда оттуда и выпало тело сеньоры Ремедиос.

– Как оно там оказалось? – спросил комиссар, не поднимая головы.

Все молчали. Он наконец поднял голову, оглядел стоявших вокруг людей. Затем поднялся сам.

– Я надеюсь, сеньора Вигон, вы понимаете, в каком сложном положении мы находимся. За дверью стоят журналисты. И я бы не хотел, чтобы они узнали обо всем прямо сейчас. Иначе мы не сможем нормально провести расследование. А я должен вызвать экспертов.

– Хорошо, комиссар, – спокойно согласилась Эрендира, – но только в том случае, если вы пообещаете мне эксклюзивное интервью завтра утром. Мы договорились?

– Вам не говорили, что вы шантажистка? – поинтересовался комиссар.

Эрендира улыбнулась в ответ.

– Ладно, – грубовато согласился Рибейро, – так и быть. Завтра утром я встречусь с вами. Вы удовлетворены?

Она кивнула в знак согласия. Негодуя на себя за эту уступку и нервничая еще больше от сознания собственного бессилия, Рибейро подошел к Антонио.

– Сеньор Виллари, – строго обратился он к лежавшему на кровати Антонио, – вы можете объяснить, каким образом труп сеньоры Ремедиос Очоа попал к вам в номер?

Антонио замычал в подушку, но ничего вразумительного не ответил.

– Его сейчас лучше не трогать, – попросила Петкова.

Комиссар оглянулся на нее и снова посмотрел на Антонио. Рибейро воспитывался в строгих католических традициях. Он родился еще при Франко, когда патриархальная Андалусия была бедной, заброшенной областью на краю Европы. Поэтому он не понимал и не любил новых веяний. И такой человек, как Антонио Виллари, не мог вызывать у него сочувствия.

– Извольте встать и отвечать на мои вопросы, сеньор Виллари, – спокойно предложил комиссар. – Надеюсь, вы понимаете, что я должен выслушать ваши объяснения по поводу обнаружения тела сеньоры Очоа в вашем шкафу. Желательно вразумительные объяснения.