— Чапа! Нельзя! Вы к кому? — Старушка лет восьмидесяти, худенькая, во фланелевом халате и в огромных валенках, удивленно глядела на Цитруса сквозь толстые линзы очков.

— Здравствуйте, — он широко улыбнулся, — вы Марусина бабушка? Меня зовут Авангард Цитрус.

— Как, простите? — старушка склонила голову. — Я плохо слышу.

Собачонка гавкала невыносимо и пыталась вцепиться Цитрусу в штанину. На пороге кухни возник огромный, под два метра, мужик, толстый, рыхлый, почти лысый, в майке и в широких ситцевых трусах. Цитрус заметил, что дышит он с астматическим присвистом.

— Добрый вечер, — пробасил мужик вполне миролюбиво, — чем обязаны?

«Вот он, злодей-папашка, — подумал Цитрус, оценивающе оглядывая мощную фигуру, — ну что ж, попробуем договориться…»

— Меня зовут Авангард Цитрус, — он шагнул навстречу и протянул руку, — а вы, как я понимаю, Петр Алексеевич, Марусин папа?

— Он самый, — кивнул мужик, — очень приятно. — Ответное рукопожатие было крепким, можно сказать, дружеским.

Повисла долгая, неловкая пауза, заполненная визгливым собачьим лаем. Было ясно только одно: никто его душить-убивать пока не собирается.

— А где Машенька? — вдруг забеспокоилась бабулька. — Она ведь на ваше собрание пошла. Ох, может, с ней что случилось? Вы лучше сразу скажите, не тяните.

— С ней все в порядке, — ответил Цитрус, — она действительно была на собрании и скоро должна вернуться.

— Ну и слава богу, — закивала старушка, — да что же мы вас на пороге-то держим? Вы раздевайтесь, проходите, я чайку поставлю. Ботиночки снимать необязательно. У нас все равно тапок-то нет. Чапа все сгрызает.

— Да, проходите, пожалуйста. Авангард Иванович, — Устинов отступил в кухню, — присаживайтесь. Вы извините, я в таком виде.

«Наверное, при бабульке не хочет выяснять отношения, — догадался Цитрус, ладно, посмотрим, что будет дальше».

Он скинул на руки бабульке свою теплую кожанку.

Кухня выглядела довольно убого. Мебель образца шестидесятых, безнадежно загаженная плита, старый, рычащий и прыгающий холодильник «Север».

«При такой бедности только и остается, что кропать заявления в прокуратуру», — хмыкнул про себя

Цитрус, осторожно присаживаясь на трехногую табуретку.

Старушка поставила чайник на газ и, шаркая, удалилась.

— Скажите мне честно, Авангард Иванович, — произнес Устинов, откашлявшись, — Машка моя набедокурила, что ли? Я знаю, она может, она у нас с характером. Вы только не выгоняйте ее из вашей организации.

Цитрус ошалело вглядывался в тусклые отечные глаза, пытаясь понять, издевается над ним этот громадный папашка, блюститель дочерней чести, или… Что вообще происходит?

— Она себя иногда ужасно ведет, я знаю, — продолжал между тем Устинов, — а у вас дисциплина, порядок. Это ведь главное — дисциплина и порядок. Я видел, как они у вас маршируют. Блеск! Чистенькие все, подтянутые, и спортивная подготовка опять же, для молодого организма очень важно. А то сейчас, сами знаете, наркотики, разврат всякий. Долго ли красивой девочке вляпаться в какую-нибудь дрянь? Без матери растет, я сам инвалид второй группы, бабушка старенькая. У меня астма сильнейшая, знаете, и желудка нет. Вырезали. Так, иногда подрабатываю на дому, кому приемник старый починю, кому ботинки залатаю. Но все одно копейки. В общем, живем на две пенсии, мою и бабулину. У нее по старости, у меня по инвалидности. Получается триста пятьдесят в месяц. Маловато на троих.

«Вот, — напрягся Цитрус, — началось. А ты, я вижу, дипломат, товарищ Устинов».

Сам Цитрус дипломатом не был. Его поэтическо-пролетарская душа жаждала прямоты и правды. Ему надоело нытье этого стукача, моралиста, который жалуется на бедность, глядит своими грустными оплывшими глазенками, а сам уже накропал заявление в прокуратуру. Между прочим, аппетиты у этого инвалида ничего себе.

Закипел чайник. Бабулька так и не вернулась на кухню. Наверное, уснула уже.

«И правда поздно, — подумал Цитрус, нетерпеливо взглянув на часы, — пора закругляться. Однако где, интересно, загуляла наша с вами красавица, а, товарищ папа? Должна бы уже доехать до дома».

Товарищ папа между тем тяжело поднялся с табуретки, выключил газ, стал чай наливать.

— Вам как, Авангард Иванович, покрепче? Вот сахарок, сушки. Вы уж извините, не ждали такого гостя, к чаю ничего особенного нет. Вот еще вареньице малиновое.

«Точно. Издевается, — понял Цитрус, — не так он прост, как кажется».

— Конечно, говорят разное про вашу партию, — продолжал между тем Устинов доверительным хриплым полушепотом, — и в газетах пишут, и по телевизору… Но я человек простой, в политике не разбираюсь. Сейчас все вроде разбираются, а я вот нет. Приемник починить могу. Сантехнику всякую тоже. А чего не знаю, того не знаю. Мне главное, что девчонка не торчит в подъезде, по улицам не шастает, не пьет, не колется, ну и все такое. Вы там люди взрослые, серьезные, наверное, знаете, как лучше. И название хорошее: «Русская победа». Вы вот писатель, поэт. Я, правда, ваших книжек не читал…

Все. Цитрус устал от этой бодяги.

— Петр Алексеевич, давайте по-честному, — произнес он и чуть прищурился, вы мне — заявление, я вам две тысячи долларов. Я ведь тоже не миллионер.

— Что, простите? — растерянно улыбнулся Устинов.

— Маруся изложила мне ваши условия. Я готов, учитывая…

— Какие условия?

Цитрусу на миг показалось, что его собеседник глух и слеп, так напряженно он вглядывался в лицо Гарика своими отечными глазками, так резко подался вперед всем своим тяжелым корпусом.