— Слушай, а что мы будем делать, если наткнемся на тех пакистанцев? У нас ни оружия, ничего!

— У нас есть мозги! А на другой случай… Ты же занимался каратэ? Какой самый действенный прием?

— Какой?

— Стометровка!

Я надеялся, что Лешка шутит. Вдвоем мы, конечно, чего-то стоили. Но против стволов?

Стоять в коридоре было неудобно — через нас постоянно проходили люди, — и мы вернулись в купе. Кудинов открыл местную газету на английском языке, а я приткнулся головой в дальний угол, до которого не долетал арктический циклон из вентиляционной трубы и заснул.

Мы с Лешкой пробирались по бесконечному лабиринту Амберской крепости. Дворики, заполненные туристами, давно остались позади. Мы, как тогда с Машей, ныряли с яркого солнца в густую тень плавно поднимающихся переходов. Весь наш путь был чередой контрастов: свет-мрак, свет-мрак.

Мужская фигура преградила нам путь при выходе в очередной двор. Солнце светило сзади, так что это был только силуэт с размытыми, призрачными контурами. Мы оглянулись — в противоположном, освещенном, конце, откуда мы только что пришли, тоже возникла фигура и встала, выжидающе сложив на груди руки. Мы оказались в ловушке.

Мы с Лешкой стояли гак, не зная, что делать — оружия у нас не было. А наши преследователи просто ждали: нам некуда было деться.

Я проснулся — Кудинов тряс меня за плечо.

— Товарищ, вы нам мешаете! — с улыбкой произнес он, указывая кивком на стол, за которым отец семейства играл в нарды со своими маленькими сыновьями.

Я помотал головой, стряхивая свой кошмар.

— Я кричал?

— Если ты хочешь точного определения, я бы выразился так: «стонал и скрежетал зубами», — уточнил мой друг, отрываясь от газеты.

Гладко выбритый, в белой выглаженной рубашке с короткими рукавами, ногти аккуратно подстрижены, пахнет дорогим одеколоном — но лишь чуть-чуть, одним намеком. Идеальный джентльмен! А тут рядом с ним мычит во сне испуганное животное!

— Простите, страшный сон! — по-английски сказал я соседям по купе.

— Ничего страшного, — вежливо отозвался мужчина.

Мальчики по очереди с боязливым интересом стрельнули в меня глазами. Женщина — она сидела прямо против меня — сохраняла совершенно беспристрастный вид. Молилась, медитировала?

У меня было странное, тягостное чувство. Такое же, наверное, испытывает двухлетний бычок, которого скоро повезут на бойню. Он не знает, что с ним будет — ничто в его недолгом опыте ему этого не подсказывает, — но предчувствует нечто ужасное. Я, по-моему, как-то говорил об этом: мы еще с Ритой наблюдали такую сцену на ранчо под городом Одесса в штате Техас. Я не ревел в предсмертной тоске, не бился боком о перекладину загона, не пытался залезть на спину товарища, но ощущение у меня было примерно такое же.

Те, кто интересуются психологией и что-то успели прочесть на эту тему у юнгианцев, знают, для чего в первую очередь служат сны. Наше индивидуальное бессознательное, которое связано с коллективным бессознательным, а через него подключено к общей информационной базе всего сущего, узнает об опасности намного раньше, чем ее просчитывает разум. Оно, индивидуальное бессознательное, не может включить сирену или хотя бы замигать сигнальной лампочкой. Его единственный инструмент — сон или другое пограничное состояние.

Это послание, в отличие от многих других, метафоричных, запутанных, которые нужно специально расшифровывать, было кристально ясным: «Парень, ты, должно быть, окончательно потерял голову, если с голыми руками лезешь в волчье логово!»

Тогда с Машей и Барат Сыркаром мы пилили по шоссе Джайпур-Агра часов шесть. На поезде это расстояние мы покрыли за три с половиной.

Моя главная причина для беспокойства была снята уже где-то на середине пути. Хотя, когда у меня в кармане зашевелился мой серебристый, израильский, Сименс, я не был уверен, кто именно это звонит. Чтобы не кричать в купе, я вышел в коридор и закрыл дверь.

— Юра! — Это была Маша. — Я на месте.

Я облегченно вздохнул.

— Ну, замечательно!

— Вилла большая, просторная, во дворе гамак в тени. Просто рай!

— Я рад!

Я почему-то не знал теперь, как мне с Машей разговаривать. Она это почувствовала или, может быть, сейчас, когда визуальный контакт был заменен на поток электричества в эфире, характер наших отношений перестал быть понятен и для нее.

— Ты когда приедешь? — спросила она.

— Наверное, завтра.

— Сегодня не получится?