Высвобождая руку, она спросила:

— Слушай, Николас, а сын у тебя есть?

— Да, есть мальчик. Но тебе не следует беспокоиться — я давным-давно отослал его с матерью от себя.

Она изо всех сил старалась сосредоточиться и вспомнить. Так значит, сын! Но что же все-таки он говорил тогда? Вот:

«У меня был сын, но он умер — упал и умер спустя неделю после гибели моего брата».

— Нам пора возвращаться. — сказала Дуглесс.

— Но сначала нужно перекусить! — возразил Николас.

— Нет-нет! — решительно произнесла она. Поднимаясь, — Нам нужно повидаться с твоим сыном! Ты тогда говорил, что он скончался неделю спустя после того, как утонул. Кит. А завтра как раз ровно неделя! Мы тотчас же должны ехать к нему!

Николас не стал мешкать. Оставив одного из слуг упаковывать еду и посуду, он вместе с Дуглесс и семью остальными сопровождающими помчался обратно, к дому Стэффордов. Прямо у парадных ворот они спрыгнули с лошадей, и Дуглесс, подобрав юбки, бегом кинулась следом за Николасом.

Он провел ее на третий этаж, где она никогда не бывала прежде, и ногой распахнул дверь. Представшее глазам Дуглесс зрелище ужаснуло ее как ничто другое в шестнадцатом столетии. Годовалый или чуть старше мальчик был от шеи до ножек плотно завернут в полотняные свивальники и подвешен к колышку в стене и очень напоминал мумию. Вся нижняя часть свивальников, через которую он отправлял свои естественные надобности, очевидно, из-за того, что их никто и не думал менять, насквозь пропиталась мочой и экскрементами. Они были и в деревянной бадье, стоявшей под ним на полу.

Дуглесс замерла, в ужасе уставившись на ребенка, глаза которого были полуприкрыты.

— Видишь, ребенок в полном порядке! — сказал Николас. — Ничего с ним не сделалось!

— Значит, ничего не сделалось, — пробормотала Дуглесс. Да если б у них в двадцатом столетии родители вздумали сотворить нечто подобное, их тотчас же лишили бы родительских прав и отдали под суд, а тут Николас заявляет, что ребенок «в полном порядке»!

— Ну-ка, сними его! — распорядилась она.

— Снять?! — удивился Николас. — Но ему ничто не угрожает, и нет причины для того, чтобы…

— Снимай! — приказала Дуглесс, уставясь на него. С видом явного неодобрения Николас схватил ребенка за свивальник в области плеч и держал в вытянутой руке — так, чтобы моча капала на пол, но ни в коем случае не на него. Поворачиваясь лицом к Дуглесс, он спросил:

— Ну, и что же мне теперь делать с ним?!

— Мы сейчас же выкупаем его и оденем так, как полагается, — ответила она. — А ходить он уже умеет? А говорить?

— Но откуда мне знать? — с удивлением спросил Николас.

Дуглесс в отчаянии заморгала глазами: да, между их мирами пролегла не просто временная пропасть! Ей, конечно, потребовалось на это некоторое время, но в конечном итоге она добилась того, что в комнату втащили большую деревянную лохань и принесли горячей воды. Николас что-то бормотал, жалобно стенал и чертыхался, но все-таки развернул своего дурно пахнущего, покрытого грязью сына и погрузил в теплую воду. Несчастный младенец был весь, от пояса и ниже, покрыт сыпью из-за своих свивальников! Дуглесс достала один из кусочков своего драгоценного туалетного мыла и осторожно вымыла ребенка.

В какой-то момент появилась и нянька и, страшно расстроившись, стала говорить, что Дуглесс, наверное, хочет убить мальчика. Николас сначала не вмешивался — возможно потому, что в душе был, вероятно, согласен с нянькой, — но Дуглесс продолжала пристально глядеть ему в глаза, и в итоге он прогнал женщину.

От теплой воды ребенок несколько оживился, и Дуглесс поняла, что он, должно быть, пребывал в состоянии некоторого анабиоза! И она хорошенько отчитала Николаса!

— Но это позволяет избавиться от детского плача! — оправдывался Николас. — Стоит ослабить немного свивальники, и дети начинают орать что есть мочи!

— Что ж, давай-ка тебя упакуем в подобные свивальники и подвесим на колышек, а потом поглядим, не будешь ли ты визжать, как недорезанный поросенок! — возмутилась Дуглесс.

— Но ребенок еще ничего не соображает! — воскликнул Николас, явно ошарашенный и ее действиями, и ходом ее мыслей.

— В самом деле? Да у него уже и сейчас вполне достаточно мозгов, чтобы поступить учиться в Йелл! — ответила она.

— В Йелл? — переспросил он.

— Ну, неважно! А что, у вас уже изобрели английские булавки или еще нет?