Неожиданно она снова схватила Верину руку, начала ее целовать, а когда Вера наконец отняла, всё пыталась как-нибудь исхитриться, заглянуть ей в глаза. Она боялась, что Вера или ее не понимает, или не верит ей. Слушать ее Вера больше не могла, она молила Бога, чтобы Тоня скорее встала и ушла.

Но Тоня и не думала уходить, она представляла себе, что вот она в этом доме сидит на месте Веры, а Вера сидит на ее, Тонином, месте, и она не понимала, как Вера может не соглашаться на то, что ей предлагают, на то, что говорит ей Тоня. Она не могла это понять, и она не могла уйти, пока Вера не согласилась, пока не сказала, что да, она готова на это пойти, согласна на это и всех спасет. Тоня не могла уйти, не умолив эту женщину сказать «да», не сумев спасти своего мужа, отца своих детей, которого сама же предала. Она говорила Вере: «Соловьева арестовали девять лет назад, и с тех пор, как его забрали, у меня ни разу никого не было, но я не прошу, чтобы ты его спасла для меня, я просто прошу, чтобы ты его спасла». И тут же: «Я знаю, что он тебе не нужен, что ты давно уже его не любишь, но ведь кроме любви есть еще и жалость!»

Ей никак не удавалось увидеть Верино лицо, и она думала, что дело именно в этом, что, глядя ей в глаза, Вера не посмеет сказать «нет», и она всё пыталась ее к себе повернуть и кричала: «Возьми себе Соловьева, возьми себе моего мужа, он твой, после всего, что он через тебя принял, ты должна его взять!»

Только к вечеру Вера наконец ее выпроводила и очень надеялась, что навсегда. Но Тоня осталась в Ярославле. Неизвестно, где и на что она жила, — впрочем, когда обнаружились бумаги Клеймана, дело разъяснилось, — на кого оставила детей, Наташу и Колю, о которых говорила Вере, но не реже, чем раз в неделю, она так или иначе пыталась проникнуть в дом к Радостиным. Иногда, если попадала на мягкого и сердобольного Вериного отца, у нее это получалось, и она снова до ночи рыдала — молила Веру забрать себе Соловьева.

Но самым неприятным были не эти визиты; в конце концов после нескольких скандалов Вера и мать сумели добиться, чтобы отец перестал пускать Тоню — приходила она, как правило, в воскресенье, и он дал им слово: когда Вера дома, никому не открывать, вообще не подходить к двери — хуже было, что, как Вера скоро заметила, Тоня за ней следит. Чуть не каждый день она вела ее от дома до работы, а потом так же провожала обратно домой. Держалась Тоня, как правило, в отдалении и не приставала, хотя вначале бывало и это.

В первый месяц, что она появилась в Ярославле, она дважды цеплялась к Вере прямо на улице, хватала ее за руки и, не отпуская, на всю округу, будто юродивая, истошно вопила: «Спаси моего мужа, спаси Соловьева!» — и так всё быстрее и быстрее, настоящей скороговоркой. К счастью, раз с помощью прохожих, в другой — милиционера Вере довольно скоро удавалось от нее отвязаться. Приходила Тоня к Вере и на работу, устраивала такие же скандалы, как на улице. Но здесь Вера повела себя умницей, сообразила еще раньше сказать на службе, что в город приехала ее троюродная сестра, что она сумасшедшая и, если вдруг сюда придет, на ее выходки обращать внимания не надо. В общем, ко всему этому она притерпелась и, пожалуй, с наибольшей тоской и дольше другого помнила, как однажды в переполненном трамвае толпа притиснула Тоню прямо к ней и они вместе должны были ехать почти целый час.

Тоня преследовала Веру в одиночку около трех месяцев; очевидно, Клейман взвешивал, что эта акция может дать, стоит ли делать на нее ставку или, наоборот, свернуть. Вера на Тонины слезы пока не поддавалась, но он, похоже, решил, что овчинка выделки стоит, — такой пресс Веру дожмет. Долго она не выдержит. Клейман давно считал, что в том, что Вера выступила против партии, против всего народа, а главное, в том, что, несмотря на немыслимые уступки, даже на прямой подкуп, с ней до сих пор не удалось договориться, — причина одна: Верино чувство собственной правоты. Он был уверен, что стоит размыть, хотя бы чуть-чуть подточить эту ее правоту — и дело Веры развалится, его не станет, будто и не было. Как блудный сын, она вернется домой.

В последние месяцы перед тем, как был арестован, Клейман, судя по его бумагам, уже определенно ставил на акцию с женами, ему казалось, что если где и есть хорошие шансы, то здесь. И вправду, ни Тоня, ни другие женщины, которых он собирался использовать, виноваты перед Верой не были. Наоборот, сами всю жизнь от нее страдали. Однако не в пример Вере, как бы плохо им ни приходилось, терпели. Терпели, когда мужья ночами, лаская их, называли ее именем, терпели, зная, что для мужа они — постылая обуза. Но и мужья их, их обидчики, тоже были ее жертвами. Это по милости Веры они сделались врагами народа и отправились в сибирские лагеря, хотя никогда и ничем не были перед ней виновны. В том, что они всегда ее любили, в том, что были ей верны, только о ней и думали, не могло быть никакой вины. Так за что же она их губила?

Каждый раз, когда Тоня, а потом и другие жены арестованных кричали ей на улице: «Спаси моего мужа, спаси и возьми себе, он твой, только спаси его», — она должна была понимать, что сейчас, здесь, отказываясь от этого человека, она приговаривает его к смерти, жену его приговаривает даже не к вдовству — к тому, что она до самой могилы останется женой врага народа, детей, которые были зачаты с ее именем на устах, обрекает на сиротство, на то, чтобы они до конца своих дней жили и знали, что они — дети врага народа.

Клейман, разрабатывая операцию с женами, много раз думал, проигрывал ее на себе, и каждый раз ему казалось, что долго это выдержать невозможно, он бы, во всяком случае, не выдержал. Немыслимо объяснять себе, что ты прав, когда этой правотой ты разом губишь столько людей, единственный грех которых в том, что они тебя любят. Прикидывая всё это, он часто приходил в настоящий раж, он был настолько уверен, что никто и никогда не сможет это вынести, что вдруг ему начинало казаться, что уже сегодня, уже сейчас Вера наконец сдалась, сказала той жене врага народа, которая сегодня за ней следит, что она согласна и сделает всё, что та от нее хочет.