Я помнил тот день, потому что сам там был. Дальше автор утверждал, что "американские войска потерпели сокрушительное и унизительное поражение". Такого у меня в голове не отложилось, но кто контролирует настоящее, тот контролирует и прошлое: может говорить что угодно – его право.

Я с трудом продирался сквозь плохой перевод и логику автора, но мне хотелось наткнуться на упоминание своей дивизии – Первой воздушно-кавалерийской, которую перевели как "Летающая кавалерийская дивизия номер один". И что еще интереснее, я заметил, что война оставалась здесь по-прежнему актуальной темой. Это было видно и по полковнику Мангу.

Я огляделся: в "Рекс" съехались в основном японцы и корейцы, но были и европейские лица – звучала французская и английская речь. Судя по всему, возвращалось прошлое Сайгона.

Текст меню был на многих языках и на всякий случай сопровождался фотографиями. Но я не нашел ничего из прежних блюд: ни собак, ни кошек, ни полуоформившихся куриных зародышей. И, заказав завтрак по-американски, стал надеяться на лучшее.

После завтрака я справился у портье о своем паспорте.

– Нет, сэр, – ответил тот и сообщил, что никаких известий для меня не поступало. Неужели я питал надежду получить факс от Синтии?

Я вышел на Лелой. После сумрачной прохлады вестибюля "Рекса" улица вызвала нечто вроде шока: внезапный рев мотороллеров, беспрерывные гудки, выхлопные газы, толпы людей, велосипеды, машины. Сайгон военного времени казался намного спокойнее – разве что грянет где-нибудь взрыв.

Десять минут прогулки по улицам, и я взмок, как свинья. У портье я прихватил карту, на плече у меня болтался фотоаппарат. Я надел брюки цвета хаки из хлопка, зеленую рубашку для гольфа и кроссовки. Ни дать ни взять – полусонный американский турист с той лишь разницей, что американские туристы, куда бы ни ехали, обязательно натягивают шорты.

Сайгон не показался мне чрезмерно грязным, но и чистым я бы его не назвал. Дома по-прежнему были от двух до пяти этажей, но кое-где выросло несколько небоскребов. Местами в центре сохранилась старая французская колониальная архитектура, но в основном стояли безликие оштукатуренные коробки, с которых постоянно шелушилась краска. Город отличался определенным очарованием днем, но я запомнил его зловещие, опасные ночи.

Транспорта было много, но поток двигался довольно быстро, словно этим хаосом кто-то дирижировал. Единственные, кто играл не по правилам, – военные машины и похожие на джипы открытые желтые полицейские автомобили. И те и другие лезли вперед, расталкивая всех вокруг. В этом смысле мало что изменилось с моего прошлого приезда, только стали другими марки машин. Полицейское государство или страну во время войны легко узнаешь по тому, как перемещается по улицам правительственные машины.

Как и прежде, основным видом транспорта оставались мотороллеры; на них ездили молодые юноши и девушки и, как и следовало ожидать, безумно носились. Но теперь все разговаривали по сотовым телефонам.

Я вспомнил время, когда такие же юнцы могли швырнуть гранату или взрывпакет в незарешеченное окно кафе, военный грузовик, полицейскую будку или группу подвыпивших солдат. Все равно – американских или вьетнамских. А теперешние оснащенные мобильниками мотоциклисты представляли опасность только для самих себя.

Город гудел – приближался праздник. А для вьетнамцев Тет – все равно что для нас Рождество, сочельник и Четвертое июля, вместе взятые. К тому же они, как чистокровные лошади, в этот день скопом справляют свой день рождения. Считают, независимо от того, когда родились на самом деле, что стали на год старше.

Улицы были забиты торговцами цветами, персиковыми и абрикосовыми ветвями с наливающимися бутонами и миниатюрными кумкватовыми деревцами. И каждый торговец почему-то считал, что мне позарез необходим его товар, и всеми силами пытался его всучить.

Кое-где стояли прилавки – с них продавали поздравительные открытки с надписью "Чак мунг нам мой". Я подумал, не купить ли мне штучку и не послать ли Карлу. Только добавить к напечатанным словам: "My дак".

Повсюду по улицам сновали велорикши – специфически вьетнамский вид транспорта: велосипед с "салоном" на одного пассажира. "Водитель" давит на педали и крутит руль за спиной седока, и от этого поездка становится забавнее. При виде иностранца у каждого просыпалось желание слупить с меня по западной таксе, и они убеждали расслабиться и прокатиться по людным и забитым машинами улицам.

И еще донимали дети: окружали, словно пираньи, тянули за руки и за одежду и выпрашивали тысячу донгов. Я не переставая повторял: "Ди ди! Ди ди мау! Ди ди лен!" И в том же духе. Но видимо, мое произношение оставляло желать лучшего – эффект получался обратный, будто я звал: "Подходите сюда, ребятки. Большой ми подарит вам донги!" От этого в самом деле очень быстро устаешь.

Я нашел узенькую улицу, которую помнил с 72-го года. Она проходила рядом с районом Шалон – здешним Чайнатауном. Когда-то здесь располагались бары, бордели и массажные салоны, но теперь все было тихо, и я решил, что симпатичные девчушки провели какое-то время в лагерях переквалификации, раскаялись в грехах и теперь все, как одна, работают по продаже недвижимости. Замечу, что тогда я бывал здесь в качестве военного полицейского, а не клиента.