Они отказываются тщательно разбираться с этими феноменами, частично потому, что считают признание сверхъестественного проявлением иррационализма. Они также боятся, зачастую подсознательно, перспективы открыть разум и сердце одной достаточно простой истине: Вселенная гораздо более сложна и многомерна, чем материальный мир, за пределами которого, согласно полученному ими образованию, ничего не существует.

Вот меня и не удивляло, что кошмар Виолы, который днем я воспринял вещью в себе, ни с чем не связанной, на поверку оказался куда более важным.

— В снах ты слышишь голоса, звуки? — спросил я ее. — Некоторые люди не слышат.

— Я слышу. В этом сне я слышала свое дыхание. И толпу.

— Толпу?

— Ревущую толпу, как на стадионе.

— Да где такое может быть в Пико Мундо? — удивился я.

— Не знаю. Может, на игре Малой лиги. [45]

— На этих играх такие толпы не собираются, — резонно заметила Сторми.

— Совсем не обязательно, чтобы там были тысячи людей. Может, пара сотен. Просто толпа, все кричат.

— А потом, как ты увидела, что тебя застрелили?

— Я не видела, как это случилось. Тени, вспышки света, я бегу, спотыкаюсь, падаю на руки и колени…

Глаза Виолы скрылись за веками, словно она спала и видела этот кошмар впервые.

— …на руки и колени, — повторила она. — Руки попадают во что-то мокрое, склизкое. Это кровь. Потом тени уходят, их сменяет свет, и я смотрю на собственное мертвое лицо.

По ее телу пробежала дрожь, она открыла глаза.

Капельки пота блестели на лбу и верхней губе.

Несмотря на электрический вентилятор, в комнате было жарко. Но она не потела до того, как начала вспоминать свой сон.

— Что-нибудь еще, какие-то детали? — спросил я. — Любая мелочь может мне помочь. На чем ты… я хочу сказать, твое мертвое тело… на чем оно лежало? На полу? На траве? На асфальте?

Она задумалась, покачала головой.

— Не могу сказать. Помню только мужчину, мертвого мужчину.

Я оторвался от спинки дивана.

— Ты про… другой труп?

— Рядом со мной… рядом с моим телом. Он лежал на боку, с рукой, завернутой за спину.

— Были другие жертвы? — спросила Сторми.

— Возможно. Я никого не видела, кроме него.

— Ты его узнала?

— Не могла увидеть лицо. Он лежал, отвернувшись от меня.

— Виола, — попросил я, — если ты напряжешься и попытаешься вспомнить…

— В любом случае он меня не интересовал. Я слишком напугалась, чтобы думать о нем. Смотрела на свое собственное лицо, попыталась закричать, но не смогла. Попыталась еще раз, а в следующее мгновение уже сидела на кровати, крик рвался из меня, но, знаете, скорее не крик, а стон.

Воспоминания разволновали Виолу. Она приподнялась с краешка кресла, хотела встать. Но, должно быть, ноги ее не держали. Она вновь села.

— Во что он был одет? — спросила Сторми, словно прочитав мои мысли.

— Во что… он, в моем сне? Он согнул одну ногу, туфля наполовину слетела с нее. Он был в мокасинах.

Мы ждали, пока Виола рылась в памяти. Сны густы, как сливки, пока мы спим, а после того как пробуждаемся, превращаются в снятое молоко. Они уходят из памяти, оставляя минимум осадка, как вода, которую процеживают через марлю.

— Его брюки были в крови. Желтовато-коричневые.

Поток воздуха, который гнал стоявший на полу вентилятор, шевелил листья пальмы в бочке, которая занимала угол комнаты. Листья издавали сухой хруст, наводя меня на мысли о шебуршании тараканов, мышей, крыс… неприятные мысли.

Выуживая последние крупицы, оставшиеся на марле памяти, Виола выдохнула: «Рубашка-поло…»

Я поднялся. Просто не мог усидеть на месте. Понял, что комната слишком мала, чтобы кружить по ней, но остался на ногах.

— Зеленая, — уточнила Виола. — Зеленая рубашка-поло.

Я подумал о парне, который выдавал обувь в боулинг-центре «Дорожки Зеленой Луны», блондинке, наливавшей пиво за стойкой… их новенькой униформе.

— Скажи мне правду, Одд. — Голос Виолы стал куда спокойнее. — Посмотри на мое лицо. Ты видишь во мне смерть?

— Да, — ответил я.

Хотя мне не дано узнавать по лицу человека его будущее или сердечные секреты, я более не мог смотреть на лицо Виолы Пибоди, потому что мысленным взором видел ее детей-сирот, стоящих у могилы матери.