От выпитого вина, необычности ощущения себя в вечернем платье, с прической и макияжем, от всей ресторанной атмосферы, а в особенности от настойчивых знаков внимания малознакомого мужчины, Джуди захмелела и ощущала себя окруженной сверкающим разноцветными веселыми блестками туманом. Сейчас все, что говорила Джулия, казалось ей справедливым, она корила себя за то высокомерие, с которым прежде относилась к сестре, считая ее недалекой и погрязшей в заботах о своих туалетах, не интересующейся ничем, кроме поклонников и престижности выбора знакомых. Теперь Джуди уже жалела, что прежде отвергала этот мир элегантных леди и джентльменов, мир красивых вещей, дорогих блюд, вкусных вин, мир танцев, в котором мужская рука крепко сжимает твою талию, а учащенное дыхание бьется о твою раскрасневшуюся щеку… Тот мир, где даже леди с седыми волосами, забыв обо всем на свете, счастливо улыбаются и кажутся себе и окружающим молодыми и прекрасными…

Роджер остановил машину, вышел и помог выйти ей.

– Куда это мы приехали? – спросила Джуди с таким выражением лица, с каким, верно, Алиса из сказки Кэррола ждала все новых и новых чудес, уже почти не удивляясь им.

– Как куда? – Роджер улыбнулся.

Они вошли в просторный холл, и он направился к человеку за высокой конторкой.

– Ваша дама… – Портье взглянул на него с едва скрытой насмешкой и повел рукой в сторону стеклянной двери, в которую они только что вошли.

Роджер, который собрался было обратиться к нему, с полуоткрытым ртом обернулся.

– Джуди! – крикнул он и поспешно пояснил: – Должно быть, что-то забыла в машине… Мы сейчас вернемся.

Портье кивнул, сделав нарочито серьезное лицо.

Каблучки Джуди быстро удалялись, их стук уже заглушали оживленные голоса прохожих, шум проезжающих автомобилей, песня девочки в соломенной шляпе с банджо в руках у дверей кафе на противоположной стороне улицы. Роджер пробежал несколько шагов, но передумал и вернулся к машине. Его распирала злость и желание добиться своего во что бы то ни стало.

Быстро догнав беглянку, он резко затормозил и выскочил из автомобиля.

– Что это значит, Джуди?! – закричал он, нагнав ее и крепко взяв за локоть.

– Оставьте меня! – тихо, но решительно произнесла она. Она смотрела на него не со злостью и яростью, как ожидал Роджер, а испуганно и робко. Поэтому он ослабил хватку и произнес мягко, как только мог:

– Вы не так меня поняли…

– Не так? Вы потащили меня в грязный отель – «чудное место», как вы сказали…

– Это вовсе не грязный отель! – возмутился было Роджер, но сдержал себя и добавил уже спокойно: – Это лучший отель в городе, там очень уютно.

– Пустите, – рванулась она.

Он выпустил руку, но преградил ей дорогу.

– Забудьте об этом, Джуди! Вы хотели, может быть, еще где-нибудь посидеть? Возможно, потанцевать? Или… покататься, посмотреть на вечерний город? Может, прогуляться пешком или посидеть на пляже? – Мысль о пляже вызвала у Роджера спазм где-то в нижней части живота.

Джуди молчала, не двигаясь с места, но, как только он перестал бросать в пустоту свои вопросы, двинулась снова, пытаясь обогнуть его.

– Джуди, – произнес он негромко, – ну простите меня, я идиот.

Она уже прошла мимо, но, услышав эти слова, остановилась и повернулась к нему.

– Отвезите меня домой, мистер Джонс.

– Как вам будет угодно, – покорно ответил он.

Фрэнк чувствовал себя пристыженным, словно провинившийся школьник. Заехав в кондитерскую, он был готов к новым поводам для раздражения.

– Ваш заказ сейчас принесут, одну минуту.

Интересно, как специалисты по замешиванию теста и взбиванию крема осуществили его идею порадовать Эмили «чем-нибудь французским»? Но когда он взглянул на торжественно вынесенный торт, то от души рассмеялся. Из невысокого бисквитно-кремового островка вырастала миниатюрная Эйфелева башня, сложенная из тонких вафельных трубочек, наполненных взбитыми сливками, нугой и мармеладом. Разноцветные шлепочки глазури скрепляли трубки на каждом стыке, придавая ей сходство с детской пирамидкой. Это хрупкое архитектурное сооружение с большой осторожностью поместили в коробку с высокой крышкой, перевязали ленточками, и Фрэнк, с застывшей на губах глупой улыбкой, бережно поместил коробку на заднем сиденье машины.

Дома у Эмили он быстро и ловко накрыл стол на две персоны, поставил у приборов по свече, а посередине стола – привезенную им бутылку «божоле». Торт был водружен на каминную полку, также между двух подсвечников. Из большой коллекции Эмили Фрэнк выудил пластинку Эдит Пиаф, поставил ее на старинный проигрыватель, а затем принес из своей комнаты еще одну пластинку и огромную книгу в яркой глянцевой обложке. Когда все приготовления были окончены, он закурил и вернулся в машину.

Подъезжая к ресторану, он заметил входящего туда мужа Хермины, Шона, и не стал останавливаться. Шон был утомительно общительным человеком и неизменно приставал к Фрэнку с рассуждениями о смысле и назначении искусства. Совершенно не разбираясь в предмете спора, он всегда так горячо отстаивал свои смехотворные суждения, что Фрэнк давно уже избегал его общества. Как профессионал, он вообще не любил обсуждать с непосвященными все, что хоть как-то касалось дела, которым он занимался.

Он немного поколесил по городу, а потом вновь свернул на набережную. Машин здесь было не так много, как в центре, в основном они отдыхали, ожидая своих хозяев у дверей ресторанов, кафе, баров, танцевальных клубов и казино, что тянулись вдоль всей набережной, полукругом обрамляющей город. Еще раз миновав ресторанчик, где Эмили отбывала ежегодную дружескую повинность, Фрэнк остановился у дверей какого-то бара и зашел пропустить стаканчик. Редко употребляемый им виски слегка обжег горло. Сидящий рядом у стойки мордастый тип в кожаной куртке с поднятым воротником бросил удивленный взгляд на костюм Фрэнка и пренебрежительно скривил губы. Но ожидание бесконечных поводов для раздражения, владевшее Фрэнком еще полчаса назад, уже покинуло его. Он только пожал плечами и, не допив, вышел на воздух.