— Прошу простить за спартанское негостеприимство, — сказал он, подвигаясь к u-образному дивану. — Я уволил весь персонал... Они показались мне какими-то... неузнаваемыми.

Томас присоединился к Сэм, усевшейся напротив хворого миллиардера. Ни сам миллиардер, ни его интерьер не оправдали ожиданий Томаса. Видимо, насмотрелся слишком много фильмов.

— Выпьете? — спросил Гайдж. — Боюсь, у меня остался только скотч.

Сэм отрицательно покачала головой. Томас попросил одну порцию со льдом.

— Итак, — сказал Гайдж, направляясь к бару, — какие вопросы собирался задать мне друг мистера Кэссиди?

Томас сделал глубокий вдох. Учитывая то, что рассказывала Сэм в машине, он решил привнести умиротворяющую нотку, которая помогла бы мистеру Гайджу чувствовать себя раскованно.

— Разные, — ответил он. — Однако полагаю, у вас тоже накопилось немало вопросов.

Гайдж горько усмехнулся. «И все же это терапия», — можно было прочесть в его взгляде.

— Каких же?

Томас пожал плечами.

— Ну, для начала... Разве вам не хочется узнать, почему он сделал это с вами?

— О, я знаю почему, — ответил Гайдж, поворачиваясь к бутылке.

— Правда?

— Ну конечно. Это было наказание.

Томас осторожно кивнул и спросил:

— За ваши грехи?..

— Да, за мои грехи.

— И в чем же вы грешны?

Гайдж тщательно поболтал стакан с виски, словно хотел растворить кубики льда.

— Вы что, священник? — спросил он, передавая Томасу выпивку.

Томас впервые заметил, как тщательно Гайдж избегает смотреть им в лицо.

— Нет, — ответил он.

— Тогда мои грехи не имеют к вам никакого отношения.

Гайдж резко повернулся, но не к Сэм, а по направлению к ней. Его манера поведения начинала напоминать Томасу слепого.

— Психологи, — сказал Гайдж с легким презрением, — хотят, чтобы все наши грехи были симптомами, не так ли?

— Извините, мистер Гайдж, — произнес Томас, ставя свой стакан. — Может быть, вы предпочли бы...

— Профессор Байбл считает, что Кэссиди ведет с ним что-то вроде спора, — осмелилась вставить слово Сэм. — Нам нужна ваша помощь, мистер Гайдж.

Наконец миллиардер взглянул ей прямо в лицо. В глазах его отразился странный ужас.

— Спор? Какой спор?

— О том, что ничто не имеет никакого значения, — ответила Сэм, бросив взгляд на Томаса. — В это, наверно, трудно поверить, но Нейл Кэссиди верит в то, что не существует такой вещи, как... как...

— Как люди, — закончил за нее Томас — Он считает, что многое из того, во что мы верим — ну, скажем, намерения, цели, смысл, добро и зло, — просто иллюзии, порождаемые нашим мозгом.

В глазах Гайджа блеснули слезы.

— Ну, тут он явно заблуждается, разве нет?

— Заблуждается в чем? — спросил Томас.

— В том, что ничто не имеет смысла.

— Я не совсем понимаю...

— Конечно, не понимаете, — прервал его Гайдж без всяких объяснений. Он покачал головой, как таксист-иммигрант, раздраженный нерешительностью пассажира насчет платы за проезд. — Так чего же вы хотите?

Томас и Сэм нервно переглянулись. Во внешности сидевшего перед ними человека было что-то трогательное и одновременно внушающее благоговейный ужас. Томас подумал, что наконец понял сказанное Сэм о мужчинах, которые мочатся, отойдя на два шага от писсуара.

— Не говорил ли вам Нейл чего-нибудь о... о предпосылках?

— Нейл?

— Я имею в виду Кэссиди. Говорил?

Гайдж довольно долго простоял, ничего не отвечая.

— Хотелось бы ответить «да», — наконец произнес он. — Но я действительно не помню.

— Вы уверены? — спросила Сэм.

Гайдж помрачнел.

— Знаете, какое мое излюбленное место, агент Логан?

Томас положил руку на колено Сэм — то ли чтобы предупредить, то ли чтобы приободрить ее, он и сам не знал.

— Нет, — ответила Сэм. — Какое?

— Метро, — сказал Гайдж со страдальческой улыбкой. — Чертово метро, там я сильнее всего чувствую себя дома. То есть... в своей тарелке. Сначала это было просто ощущение комфортности, понимаете? Но дальше — больше. Намного больше. Теперь у меня такое чувство, будто я встречаю Рождество с покойными родственниками. Просто сидя в метро, раскачиваясь в такт с незнакомцами.

Он повернулся — налить себе еще.

— Трогательно, правда? — хмыкнул он, не оборачиваясь.