— Да, зато теперь они показывают нашлепки. Очень сексуально.

— Нашлепки?

— Да, там, где задница переходит в... — Томас помолчал, судорожно сглотнул и сказал: — Проще было бы показать на тебе.

Колени Сэм чуть раздвинулись.

— Покажи, — сказала она, голос ее звучал хрипло, глаза сияли, и во взгляде читалось: «Господи-боже-что-же-это-я-делаю?»

Томас отодвинул кофейный столик и опустился перед ней на колени.

Негромкое «трахни-меня-трахни-меня-трахни-меня» заполонило гостиную.

Он положил ладони ей на колени. Сэм вздохнула. Раздвинув ее ноги, Томас медленно стал продвигать руки ей под юбку: большие пальцы скользнули по коленям и дальше, по голой коже, во впадинку между ляжек.

— Вот, — прошептал он, уткнувшись пальцами в ее трусики. — Самая сексуальная часть женского тела.

У нее сделался какой-то пьяный, игривый и до ужаса напуганный вид. Она заерзала, словно терлась «губами» о его пальцы.

— Ты каждый день учишься чему-то новому, — задыхаясь, произнесла она, голос ее дрожал.

Томас просунул пальцы в ее трусики, медленно потянул вниз.

«Что же это творится...»

Он мельком взглянул на экран телевизора. Другая сцена. Могучего сложения мужчина в сутане расстегивал блузку вдовы, лицо которой было скрыто вуалью. Ярко-красные губы под черным кружевом поджались, выдавая сексуальное томление. Ее груди поражали своей белизной на фоне черного шелка, соски были розовыми, как у отроковицы.

— Все играют в секс-шарады? — спросил Томас, скорее шутливо, чем с надеждой. Его лицо пылало.

— Ты хочешь сказать — перепихнуться по-быстрому? — ответила Сэм, ложась рядом с ним на ковер. — В шестнадцать мы это уже проходили. Все парни по соседству были просто помешаны на порнухе...

Рассмеявшись, Томас обвил ее руками, может, чуть сильнее, чем собирался. Он порвал блузку у нее на груди, чтобы не отставать от священника. Сэм то хихикала, то стонала, когда Томас слишком уж опережал происходившее на экране, а он почувствовал, что ему становится все легче и легче. Когда речь заходила о ее настроении или о том, что она проголодалась, Сэм была сама искренность, вот и сейчас она держалась совершенно непринужденно.

Они словно играли.

Наконец священник, широко раздвинув длинные бледные ноги вдовы, водрузил ее на свою конторку, а Томас глубоко вошел в агента Логан. Это было подобно погружению во влажную молнию. Она была само совершенство.

— М-м-м, господи, — простонала Сэм.

— А теперь трахните меня, святой отец, — задыхалась вдова под черной вуалью. — Трахните меня...

Томас никак не мог решиться. Он дрожал всем телом.

— Уже столько времени прошло, — сказал он.

— А как же все эти твои бесстыжие студентки? — пробормотала Сэм.

— Им не нравилось мое отношение к контролю над рождаемостью.

— И какое же это отношение?

— Слишком совестливое.

Сэм провела пальцем по его щеке, словно изображая скатившуюся слезу.

— Конец света, профессор. Совестливое отношение нынче не в моде...

В первый раз они поцеловались.

Когда он добрался до грудей Сэм, камера сфокусировалась на вдове. Та с силой сжала соски и, выдавив блестящую каплю, подняла вуаль и облизала кончики пальцев. У нее было лицо матерой проститутки и в то же время нежное, как у старшеклассницы. Красивое, но ничего не выражающее, как лицо насилуемого ребенка...

— Господи... — прошептал Томас.

— Что?

— Это же она... Невероятная шлюха.

— Кто?

— Сладенькая, — глухо ответил Томас — Синтия Повски.

Томас проснулся резко, сердце молотом билось в груди. Было еще темно. Стройная теплая Сэм лежала рядом. Правое ухо болело. Подушка была жесткой, как старушечьи колени.

Напрягая слух, он постарался услышать в темных закоулках и пустотах дома хотя бы звук — деревянная тишина.

Закрыв глаза, Томас увидел Синтию Повски, с языка которой вязкой струйкой стекала сперма.

Он почувствовал тяжесть, как будто на грудь к нему забрался ребенок.

Стыдно.

Стыдно за слабость. Стыдно за глупое-глупое вранье. Стыдно, что трахаешь неизвестную тебе женщину, пока его дети спят.

Стыдно из-за Синтии Повски, он глядел на нее так, будто...

Большим и указательным пальцем он удержал готовые хлынуть слезы.

Стыдно за прошедшие годы. Все эти годы! Все эти годы трахал он. Трахали его. «Нейл и Нора».

На какой-то миг он лишился дыхания.

С тяжелым стоном Томас спустил ноги с кровати. Посидел так минутку, медленно почесывая грудь.