Настало утро, и они опять были в госпитале. В положении больного не произошло никаких перемен. Поль лежал по-прежнему неподвижно, и из груди его вылетали хриплые прерывистые вздохи. Руфь сидела у его изголовья. Ее глаза были устремлены на брата, пальцы рук судорожно стиснуты. Она не жаловалась, не произносила ни звука, была только бледнее обыкновенного, и губы ее не переставали нервно вздрагивать. Сестра милосердия уговаривала ее лечь и попробовать заснуть, но она только молча отрицательно покачала головой. Нет, она привыкла дежурить у постели больных. Она тоже была сестрой милосердия.

Опять приходил хирург, но делать ему было совершенно нечего. Надо было ждать. Бэнни отвел его в сторону и спросил, что он думает. Есть ли какая-нибудь надежда? Доктор ответил… что ничего решительно сказать было нельзя. Если Полю суждено поправиться, то он придет в сознание. Если нет, то, по всем вероятиям, надо ждать менингита.

По совету Рашели, Бэнни послал телеграмму в Парадиз Абелю Аткинсу, сообщая о случившемся. Он был не уверен, извещать ли также Эли, и решил этот вопрос отрицательно. Старик, Аткинс может это сделать сам, если пожелает, но только во всяком случае не он, Бэнни, зная, как относился Поль к своему брату. Потом он взял утренние газеты и прочел изумительный отчет о вечернем происшествии. "Красные" получили вполне заслуженный урок, и закон и порядок в Бич-Сити были обеспечены.

Это было утро великого дня выборов. Кульминационный момент кампании, которая представлялась Бэнни каким-то долгим кошмаром. Одно время выдвигалась кандидатура ла Фоллетта, поддерживаемая социалистами, и в этом, безусловно, сыграл роль нефтяной скандал. Были моменты, когда казалось, что народ начинает прислушиваться ко всей этой истории. Но неприятель только ждал благоприятного момента, чтобы нанести свой удар. В эти последние три недели кампании он пустил в дело свои резервы, и точно громадная черная туча ос и шершней повисла над страной: весь воздух был отравлен колющим, жгучим ядом лжи.

Все это сделали деньги Вернона Роскэ и других нефтепромышленников и банкиров, всех тех, кому был важен этот подкуп правительства. Еще новая пятидесятимиллионная кампания. И в каждой деревне, в каждой лачужке, в каждом городишке, и в каждом городе были организованы специальные комитеты для распространения лжи и наведения страха. Центральными же "фабриками", где все это фабриковалось, были Нью-Йорк и Вашингтон, и продукты этих фабрикаций распространялись по всей стране. Их агентами были газеты, листки, митинги, народные гулянья, фейерверки, факельные шествия и радио и кино. Если бы ла Фоллетт, этот "красный" сенатор, как они говорили, был выбран, то вся промышленность остановилась бы и все рабочие остались бы без работы. А потому голосуйте за этого сильного молчаливого политического деятеля, за этого великого, мудрого, благородного друга бедных, неимущих классов! И вот теперь, в то время как Поль Аткинс лежал неподвижно и тяжело и мучительно дышал и каждый его вздох уносил частичку его жизни, — в это самое время в стране падал дождь из белых билетиков — около тысячи билетиков в секунду! Воля "народа" скоро станет всем известна!

День был теплый, точно в середине лета, и окна госпиталя были раскрыты настежь. В одной из квартир ближайшего дома, как раз около того окна, которое было против той комнаты, где лежал Поль, помещалось радио, — один из тех двухсот тысяч аппаратов, которые действовали в Калифорнии, — и все, что возвещалось на радио, слышали и все те, кто дежурил у постели Поля. Они слушали и отрывки из одного популярного квартета, и органный квартет первой церкви методистов, и оркестр братьев Пигли-Виггли, и радио QXY, докладывающего, что выборы уже начались; радио VZW, предлагавшее внаем дешевые автомобили, и еще неизвестного оратора, приглашавшего всех граждан спешить подавать голоса. И наконец, мисс Эльвиру Смиттерс, колоратурное сопрано, сверлившую воздух своими руладами и трелями.

Позвонил телефон. Говорили из Парадиза. Мели Аткинс, — теперь м-с Бегнер, — передавала, что ее отец, мать и Сэди были на беседе, но где происходила эта беседа, она не знает. Постарается их найти. Узнав от Бэнни о положении Поля, она посоветовала дать знать Эли. Верили они в него или нет — дело не в этом, а в том, что он исцелял очень многих и, конечно, сделает все возможное для спасения своего брата. И Бэнни ничего не оставалось, как послать телеграмму в скинию "третьего откровения", и не прошло и двух часов, как великолепный лимузин остановился перед дверью госпиталя.

Эли Аткинс, "пророк" "третьего откровения", был в светлом костюме, который очень полнил его высокую фигуру. В эти дни своей славы и власти он имел очень важный, величественный вид. Руки он вам не подавал, но пристально взглядывал на вас своими большими выпуклыми голубыми глазами и говорил: "Мир вам". Когда он вошел в комнату брата, он несколько минут смотрел на него молча, видимо пораженный. Потом сказал:

— Я желал бы остаться наедине с моим братом.

И так как не было никакого основания не исполнить его желания, то Бэнни, Рашель и Руфь тотчас же вышли из комнаты.

Для Руфи было совершенно безразлично, где бы ни быть. Она всюду стояла и сидела так же неподвижно, устремив глаза в одну точку, и губы ее не переставали дрожать. Ее вид разрывал ваше сердце: олицетворение беспредельного горя. Госпитальный врач попросил ее выпить молока, сиделка принесла стакан. Она попробовала, взяла в рот, но проглотить не могла, и слезы хлынули у нее из глаз. Говорить с ней, сделать для нее что-нибудь, — не было никакой возможности.

Эли вышел из комнаты и уехал, не сказав никому ни слова. Простых смертных он не всегда удостаивал своими речами.