— Мэл, — испуганно позвал Джилли.

— Я хочу пить, — проговорил Маледикт. — Принеси мне чего-нибудь. — Его рука снова и снова взлетала к рукояти меча; капли крови испещрили мраморный пол. Маледикт перегнулся через перила, снова выпрямился. — Ступай, Джилли. Я буду здесь. В конце концов, у меня есть маска, она защитит от смерти.

Стоя на балконе, Маледикт почти безразлично наблюдал за тем, как маленькие ранки нарывают и раздуваются; его бил озноб, а взмокшие от пота перья шипами вонзались в кожу. Онемение накатило на Маледикта, сковывая ноги, руки и лицо, как будто кровь его вдруг превратилась в лед. Дыхание стало тяжелым. Потом юноша конвульсивно вздрогнул, и ранки выплюнули кровь и нечто более темное, густое, как сироп, зеленоватое. Жидкость вытекла, образовав лужицу на камне возле его ног, и тогда он зализал порезы.

— Мэл? — Из света в тень балкона выступил Янус, и Маледикт распрямился.

— Я здесь.

— Ты здоров? Джилли наплел мне что-то про отравление ядом, — сказал Янус, ставя бокал на перила балкона. Стекло звякнуло о камень. В бархатном голосе Януса мелькнуло раздражение. — Я должен был догадаться, что он солгал.

— Джилли очень редко лжет, — проговорил Маледикт, поднимая бокал и осушая до дна. Горлу стало легче.

Янус втянул сквозь зубы воздух и привлек Маледикта к себе. Коснулся влажной кожи юноши, заглянул в глаза.

— Похоже, с тобой все в порядке.

— Да, — отозвался Маледикт, прижимаясь к Янусу. Они ощущали твердое биение сердец: по мере того, как пульс Януса замедлялся после испуга, у Маледикта он учащался, сменяя медленный ритм погребальной песни, в которую вверг его яд Мирабель.

Янус вздохнул, губами коснулся волос Маледикта и склонился для поцелуя. Клювастая маска мешала, и Янус сорвал ее.

Маледикт порывисто прижался к Янусу, словно они могли слиться в одно целое. Отказаться от любви ради власти? Мирабель была еще безумнее, чем он думал.

Янус слишком скоро прервал их объятия.

— Я должен возвращаться.

— Я не прикасался к тебе несколько недель. Один-единственный поцелуй — это все, что ты мне даришь? Короткий перерыв в твоем стремлении быть признанным в обществе? — За горечью в словах Маледикта стоял страх. Яд подобрался совсем близко, пробудил давно уснувшие опасения, напомнил юноше, что происхождение Януса может разлучить их в любой момент — Янус предпочел играть в игры себе подобных. — Позвольте поблагодарить вас за время, которое вы мне милостиво уделили.

— Мэл, — сказал Янус, — я всего лишь пытаюсь не упустить ни слова, сказанного о Ласте, и убедить Ариса, что ты не виновен в исчезновении его брата. Учитывая то, что вместо Лава советником назначен Эхо, мне есть от чего защищаться. Но сегодня я приду домой. Я так скучал по тебе. — Он прижал руки Маледикта к своей груди, к самому сердцу. Их губы снова слились в поцелуе — и опять ненадолго: на сей раз Янус всё же вернулся в залу.

Мгновение Маледикт с жадностью в глазах смотрел ему вслед, удрученный своей неспособностью доказать Янусу, что им ничего этого не нужно. Лучше бы они уехали в Ластрест, подальше от угроз и уговоров Мирабель, от взора Ариса и его попыток гнуть свою линию. Но ведь он, Маледикт, поклялся помогать Янусу, а Янус хотел быть при дворе, хотел получить титул; вполне возможно, Арис вознаградит его титулом за женитьбу, когда Ласта официально признают умершим. И, хотя именно этого они с Янусом оба желали, сама мысль вызывала в душе Маледикта необъяснимую тревогу; до сих пор она только тлела, но ведь могла и вспыхнуть.

Выследив даму, с которой танцевал Янус, — миниатюрную девушку в золотисто-зеленом костюме лесной нимфы, с вуалью вместо маски — Маледикт бросился обратно в залу.

Он поклонился дуэнье, а нимфу пригласил на танец. Маска ничуть не помогала этой куколке: маленький рост выдавал ее всюду.

Целых четыре такта они двигались в глухом молчании. Наконец Маледикт проговорил:

— Если я вам так ненавистен, что вы даже не пытаетесь быть любезной, не понимаю, зачем вообще вы согласились танцевать. Несомненно, никто не упрекнул бы вас, если бы вы мне отказали.

Нимфа взглянула на него и залилась краской, видимой сквозь тонкую светлую ткань вуали. Маледикт подождал, пока румянец сойдет, и тут же вызвал его снова:

— Вы не можете мне ответить? Или вас не учили разговаривать?

— Моя мать в отчаянии, — выдохнула нимфа. — У меня шесть младших сестер, и все они ждут, когда я выйду замуж.

— Неужели она намерена заполучить меня? — не поверил Маледикт. — Разве можно отдавать такое дитя, как вы, в лапы такого чудовища, как я? — По сравнению с великосветскими дамами Элла была просто интриганкой-новичком в делах, касающихся получения выгоды от собственной дочери.

Нимфа понурила головку и пробормотала еще несколько слов, которые снова вогнали ее в краску. Правда, Маледикт ничего не разобрал.

Он снял перчатку и за подбородок нетерпеливо приподнял личико нимфы. Ее сердце бешено заколотилось от прикосновения его рук.

— Смелее, девочка. Ты под вуалью. Вдруг я даже не знаю, кто ты? Хотя это просто невозможно.

Маледикт не понял, впрямь девушка набралась храбрости или просто обиделась; как бы там ни было, лицо ее, полускрытое вуалью, выражало мрачную решимость.