Я нашел совет Цзюэкуна невразумительным. Я — государь Се, с какой стати я должен учиться терпимости? На самом деле все как раз наоборот: своей властью я мог избавиться от всего, что мне досаждает, в том числе и от рыданий, доносившихся по ночам со стороны рощи утунов. Поэтому в один прекрасный день я вызвал придворного палача и спросил, можно ли сделать так, чтобы эти женщины рыдали неслышно. Если только отрезать им языки, сказал тот. Я поинтересовался, не умрут ли они от этого. Нет, если сделать это умеючи, ответил он. «Вот и сделай. И чтобы я больше не слышал этих демонических воплей и волчьих завываний никогда».

Мой приказ был исполнен в строжайшем секрете: об этом знали лишь дворцовый палач и я. Потом он принес окровавленный сверток. «Больше не будут голосить», — сказал он, неторопливо разворачивая его. Я посмотрел, что в свертке. Языки плаксивых наложниц походили на соленые свиные, весьма изысканное блюдо. В награду палач получил от меня серебряные слитки с приказом не сообщать о содеянном госпоже Хуанфу ни при каких обстоятельствах. На ее вопрос он должен был ответить, что они откусили себе языки по неосторожности.

Всю ночь мне было не успокоиться. Как и обещал палач, из Холодного дворца не доносилось ни звука. Мертвенную тишину ночи нарушали лишь шелест осеннего ветра, шорох опавших листьев и доносившийся время от времени звон гонга ночного сторожа. Но я ворочался с боку на бок на царском ложе, из головы никак не шли языки, что я приказал вырвать у этих несчастных женщин, и страх сжимал мне сердце. Ни один звук больше не нарушал моего покоя, но заснуть стало еще труднее. Заметив, что я места себе не нахожу, девушка-служанка в ногах моей кровати спросила: «Не желает ли государь облегчиться?» Покачав головой, я стал смотреть в окно на мерцающий свет фонаря и темную синеву ночного неба, а в мозгу мелькали образы печальных женщин в Холодном дворце, которых я лишил возможности плакать. «Почему так тихо? — спросил я служанок. — Так тихо, что не заснуть. Принесите моего сверчка».

Одна из служанок вернулась с моим любимцем в маленькой клетке, и еще много ночей после этого я засыпал под звонкий стрекот чернокрылых сверчков. Однако тревога не оставляла меня: ведь пройдет осень, и с первым же снегопадом сверчки передохнут. Как мне после этого проводить долгие ночи?

Злое деяние, совершенное мною руками дворцового палача, не давало мне покоя — я просто места себе не находил. Я попытался потихоньку узнать, что по этому поводу думают госпожа Хуанфу или главные министры двора, однако, выяснилось, что они и знать ничего не знают. Однажды после царской аудиенции я спросил госпожу Хуанфу, давно ли она была в Холодном дворце, а потом выложил ей, что всем помещенным туда женщинам отрезаны языки. Она долго и любовно смотрела на меня, а потом вздохнула: «Неудивительно, что последние несколько ночей стоит такая мертвая тишина. Что ни ночь, никак не могу заснуть». — «Бабушка, а разве тебе нравилось слушать по ночам, как эти женщины рыдают?» — спросил я. Она лишь как-то двусмысленно улыбнулась: «Раз языки отрезаны, так тому и быть. Но смотри, чтобы слухи об этом не вышли за пределы дворца. Во дворце я уже всех предупредила, что тот, кто проболтается, расстанется со своим языком».

Тут у меня словно камень с души свалился. Бабка прибегла бы к той же форме наказания, что и я, и от понимания этого я почувствовал облегчение и в то же время недоумение. Получается, ничего предосудительного я не совершил. По мнению госпожи Хуанфу, вырвать языки одиннадцати женщинам, заключенным в Холодном дворце, — сущая безделица.

Бронзовый алхимический котел, в котором готовился эликсир бессмертия, по-прежнему стоял в углу зала. Зола под ним уже остыла, но бронза, потерявшая изначальный цвет от прикосновения человеческих пальцев, была еще горячей. Покойный государь принимал эликсир круглый год, а до этого потратил целую кучу золота, выписав во дворец алхимика с далекого острова Пэнлай. [11] И все же пэнлайский эликсир не смог продлить хрупкую и растраченную впустую жизнь упокоившегося властителя. Алхимик скрылся из дворца в ночь перед его кончиной, и это еще раз доказывало, что эликсир, якобы служащий панацеей от всех болезней, гарантирующий долголетие и предотвращающий старость, — простое шарлатанство.

При жизни отца огонь под котлом поддерживал старый и седой дворцовый слуга по имени Сунь Синь. А теперь я смотрел, как он расхаживает перед ним под порывами осеннего ветра, потом наклоняется, чтобы собрать щепки и золу. Всякий раз, когда я проходил мимо котла, он ползал на коленях, с ладонями, полными золы, и бормотал: «Огонь погас, и бедствия скоро обрушатся на царство Се».

Как и все остальные, я знал, что Сунь Синь — сумасшедший. Его хотели выгнать из дворца, но я не позволил. И не только потому, что хорошо к нему относился, мне еще очень нравилось повторять его зловещее заклинание. Я долго смотрел на золу у него в руках — все, что осталось от эликсира. А потом произнес: «Огонь погас, и бедствия скоро обрушатся на царство Се».

Всякий раз, когда вокруг толпились с подобострастными улыбками на лицах министры, чиновники и дворцовые служащие, я думал о старике Сунь Сине с его печальным лицом и полными слез глазами и говорил окружающим: «Что вы улыбаетесь, как дураки? Огонь погас, и бедствия скоро обрушатся на царство Се».

Осенью охотничьи угодья выглядели заброшенными и унылыми; подлесок и дикие травы выросли по колено. То ярко вспыхивали, то пропадали огни костров: их зажгли, чтобы согнать дичь вниз по склону холма в нашу сторону. Долина у подножия Тунчишань наполнилась гарью, в дыму мчались, ища спасения, зайцы, косули и лесные олени, и до меня то и дело доносились жужжание стрел и восторженные возгласы охотников.

Я обожал такую охоту с загонщиками, проводившуюся ежегодно. В этом году в ней принимали участие почти все мужчины из царской семьи, и множество всадников пришпоривали коней, держа наготове луки и стрелы. Сразу за моим чалым пони следовали мои сводные братья. Оглянувшись, я увидел мрачные лица Третьего Принца Дуаньу и его родного брата Дуаньвэня, на которых иногда могли появляться и чванливые ухмылки. За ними, как привязанные, тащились тщедушный Второй Принц Дуаньсюань и бестолковый Четвертый Принц Дуаньмин. Кроме них в моей свите были мой наставник, монах Цзюэкун, и отряд личной стражи в форме из парчи.