И трава здесь не такая зеленая, и небо не такое синее. – Он рассмеялся. – Что же ты молчишь, не скажешь, что все это враки?

Но она приняла сказанное за чистую монету и даже успела уже опечалиться от того, сколько он потерял.

– Они здесь думают, что ты приехал из каких-нибудь трущоб и рад без памяти, что вырвался оттуда, – сказал он вдруг с ожесточением. – А для меня трущобы – это Лоуэлл. – Но, помолчав и успокоившись, добавил: – Да нет, конечно, я не прав. Манчестер – вот трущобы, каких не дай Бог увидеть! Англичане ничего сделать по-человечески не умеют. Американцы все могут, но стараются только лишь для себя. А когда речь заходит о нас, то словно бы забывают все, что умеют.

Мы. Они. Она снова задумалась, принадлежит ли к «ним» мистер Стоун и почему мистер Магвайр не считает себя американцем, хотя столько лет уже прожил в Америке и так давно сделался членом почитаемой лоуэллской семьи.

– Ваши домашние все еще в церкви? – спросила она, когда он замолчал.

– В церкви? – переспросил он рассеянно. – А!.. ты решила, раз воскресенье… Нет, они в Бостоне, а я здесь, потому что некому заменить меня в ткацкой.

– Но они поступили жестоко! – воскликнула она пылко, не успев даже подумать о неприемлемости своих слов. – Им надо было подождать, когда вы тоже сможете поехать!

– Что ж, наверное, я и хотел, чтобы ты так сказала. Иначе зачем и рассказывал! Но теперь слушай: ты не права. Слово «жестокость» совсем не подходит для миссис Магвайр. Она одна из великодушнейших женщин на этой земле. Прекрасная, удивительная женщина.

– Ой, ну конечно же, так, – сказала она, покраснев от смущения, – я вовсе и не имела в виду… Она была так добра ко мне… Я же только хотела сказать, что нужно было подождать, пока…

– Да-да, понимаю. Но дело в том, что мистеру Стоуну необходимо было поехать по делу как раз сейчас, а миссис Магвайр очень трудно безвыездно жить в Лоуэлле. Она много читает, и ей не хватает здесь книг. Она ведь очень умна, Эммелина, и Лоуэлл не в состоянии дать ей необходимой духовной пищи.

Все это звучало как часть бесконечного спора, который он вел сам с собой.

– Поверьте, у меня и в мыслях не было критиковать миссис Магвайр, – снова сказала Эммелина.

Он натянул поводья, и лошадь чуть не остановилась. Повернувшись, чтобы взглянуть на него, Эммелина вдруг оказалась вплотную с его лицом и покраснела пуще, чем прежде.

– Какая ты красивая! – вырвалось у него. – Сколько же ты еще пробудешь в Лоуэлле, радуя меня своим личиком? Недолго, наверно. Поможешь своим справиться с трудностями, а там вернешься домой и выйдешь замуж за какого-нибудь славного парня.

– И вовсе я не хочу замуж! – порывисто возразила она, хотя минутой раньше ей в голову не пришло бы сказать такое.

– Что ж, может, и так, – ответил он. – В Файетте едва ли найдется достойная тебя пара, мне это, в общем, понятно.

Такой поворот беседы ошеломил ее, и она совершенно не понимала, что еще он теперь сделает или скажет. По-прежнему вглядываясь в его лицо, она избегала смотреть в глаза: они были слишком близко.

– Эммелина, а знаешь, какая ты сейчас? Знаешь, что происходит с твоим прелестным лицом? Знаешь, оно просто тает и бесконечно меняется, откликаясь на каждое мое слово. Ты это знаешь? – вдруг спросил он и сразу, не дожидаясь ответа, хлестнул резко лошадь и выкрикнул что-то по-гэльски.

Лошадь сорвалась в галоп и понеслась так, что и Лоуэлл, и его фабрики остались далеко позади. Чем больше они удалялись от города, тем сильнее петляла дорога. На поворотах лошадь заносило, и Эммелина сначала очень боялась упасть. Но руки мистера Магвайра каждый раз крепко сжимались, поддерживая ее, и постепенно она перестала бояться, оттого что ее швыряет то вправо, то влево, и чувствовала себя в безопасности.

Наконец с двух сторон замелькали деревья. Стало видно, что впереди дорога почти теряется в зарослях пихт и сосен. Как только въехали в лес, лошадь, повинуясь воле Стивена Магвайра, пошла почти шагом. Снег в лесу еще не подтаял: ветви деревьев заслоняли от солнца вьющуюся среди стволов тропинку. Стояла полная тишина – ни дуновения ветерка, ни птичьего щебета.

Вскоре они добрались до поляны, тянувшейся вправо, к изножью каменистых холмов. Камни уже очистились от тающего снега, хотя и не успели высохнуть, влажно блестели. Остановив лошадь, мистер Магвайр дал Эммелине подержать поводья, спешился и протянул ей руку. А она положила шаль на луку седла и, снова передав ему поводья, спрыгнула прямо в его объятия, подняла голову и вопросительно на него посмотрела.

– Что же ты со мной делаешь, Эммелина? – прошептал он.

– Что делаю? – переспросила она встревоженно. – Но ведь я не делаю ничего.

– Ты так думаешь?

Он выпустил ее из объятий, но она даже не шелохнулась, ведь любое движение могло оказаться неправильным и рассердить его. Пока, к счастью, если он и сердился, это было не страшно и не всерьез.

– У меня и в мыслях не было сказать плохое про миссис Магвайр… – начала она снова, и даже слезы выступили у нее на глазах. – Миссис Магвайр настоящая дама, и она была так добра ко мне, подарила мне шаль, пригласила… Я никогда не сделаю ничего, что может ее огорчить.

– Вот как! Никогда? – повторил он, и взгляд его стал таким странным, что она испугалась еще прежде, чем поняла смысл слов. – В таком случае, мисс Эммелина, вам надо сделать вот что: не мешкая, развернуться, взобраться на мою лошадь и, вернувшись к мосту, где мы встретились, привязать ее там, а самой идти к миссис Басс. Обо мне можно не беспокоиться, я сумею добраться назад.