Себе Еленский предполагал следующее положение: «На меня возложена должность от непостижимого отца светов как грамотных в иеромонахи, так и простачков, в духе пророческом находящихся, истинных и сильных, собрать не только на корабли, но даже и в сухопутную армию. Я, с двенадцатью пророками, обязан буду находиться всегда при главной армии правителя, ради небесного совета и воли божией, которая будет нам открываться при делах нужных на месте… Я, слыша глас пророческий, и если бы что недоведомо (непонятно) было, то на рассуждение и апробацию должен буду письменно представлять, на чье имя повелено будет, ради растолкования боговдохновенному нашему настоятелю и путеводителю, а иногда и сам лично предстать (к государю) для исполнения совета небесного».

Еленскому не прошел даром его проект. На него взглянули как на сумасшедшего, и он, по высочайшему повелению, отправлен был в Суздальский Спасо-Евфимьев монастырь, где и умер в марте 1813 года. Скопцы уверяли, что он сослан за разглашение их тайн.

Сумасбродный проект Еленского повредил только ему одному. Братьев петербургского корабля, самого даже Кондратья Селиванова оставили в покое. Некоторые полагают, что ни государь, ни лица, поставленные во главе правительства, еще не знали в то время тайн скопческой ереси, не знали, что глава петербургского корабля почитается сыном божиим и императором Петром III. Это несправедливо. Сам Еленский писал о своем настоятеле, как о боговдохновенном сосуде, в котором присутствует святой дух с отцом и сыном. В то же время как государю, так и высшим лицам государственного управления было известно, что Кондратий Селиванов приверженцами своими почитается за императора Петра Федоровича. О том доносили государю и министру внутренних дел из Москвы.

Император Александр Павлович смотрел на скопческую ересь, как на заблуждение жалкое, но не опасное, и приказывал относительно ее последователей держаться мер терпимости, иметь только секретный полицейский присмотр для предупреждения новых оскоплений. Государь не желал даже, чтобы дела о скопцах производились посредством бумажной переписки. Таким образом еще в 1801 году, когда московским военным губернатором, фельдмаршалом графом Салтыковым доведено было до его сведения, что скопчество в Москве распространяется и что во главе его стоит купец Колесников, прозванный Масоном, государь ограничился приказанием, чтобы московский обер-полицеймейстер Эртель имел за скопцами секретный присмотр, стараясь только о том, чтобы они не умножались. Это повеление объявлено было на словах. Никакого письменного производства не было. Эртель в свою очередь ограничился тем, что поручил наблюдение за Масоном и другими скопцами полицеймейстеру Ивашкину. А о полицеймейстере Ивашкине и доселе сохранилось предание, что это был человек расторопный, но приношениями не брезговал. «Таковые (скопцы) и здесь в Петербурге появились было третьего года, [65] — писал Эртель, будучи уже петербургским обер-полицеймейстером, к Беклешову: — но также письменного производства не имелось, а под рукой приказано было (государем) за ними иметь присмотр, дабы не размножались, что и выполнялось, но ныне более уже об них не слыхать». Между тем с разных концов России приходили в Петербург известия о распространении скопческой ереси.

В 1805 году скопцы были открыты в Ольвиопольском уезде Херсонской губернии. Дело кончилось объявлением херсонскому губернатору министром внутренних дел графом Кочубеем следующего высочайшего повеления: «по принятым вообще на людей сего рода правилам, не должно вмешиваться в образ их вероисповеданий, предоставляя духовной власти обращение заблуждающихся, не должно и подвергать их взысканию собственно за раскол, но лишь за нарушение порядка, за явный соблазн, ежели бывает, и за покушение на оскопление себя». Но духовные власти, видя в скопцах и хлыстах самых усердных прихожан, исполнявших все христианские обязанности, щедро награждавших духовенство и щедро дававших деньги на украшение церквей, никогда не представляли вероучения их противным христианству.

Взгляд тогдашнего правительства на скопцов выразился еще яснее в отношении графа Кочубея к московскому военному губернатору Беклешову, в ответе на всеподданнейший рапорт его об открытиях, сделанных крестьянином Салтыковым. «Государь император высочайше повелеть соизволил, — писал граф Кочубей, — сообщить вам, милостивый государь, следующее: «Тому два года, как таковая же секта учинилась известною здесь в Петербурге. По точным об ней разведываниям открылось, что в существе своем она имеет два различные вида, или, так сказать, две степени. Первая из них состоит в мысленном только заблуждении, поставляющем святость в плотской чистоте, другая в практическом поведении людей сего рода, или в скоплении.

По различию сих степеней, различные приняты и правила в поведении с ними со стороны правительства.

Оставляя первый из сих степеней под общим правилом терпимости, признано было нужным изыскать способы, чтобы остановить распространение второго.

Способы сии состояли в следующем: как уже по многим опытам известно, что заблуждения сего рода формальными следствиями и публичными наказаниями не только не пресекаются, но и более еще усиливаются: то и найдено было удобнейшим употребить прежде всего кроткие средства убеждения и вразумления. Для сего предположено было привлечь доверие и откровенность главных секты сей начальников и посредством их внушений действовать на прочих. Мера сия столь успешное имела здесь действие, что начальники сей секты, удостоверясь, что правительство не желает их преследовать, допустили людей к сему употребленных в их моленную, и убеждениями и кротким с ними обхождением приведены были к тому, что не только дали обещание впредь не дозволять оскопления, но и другим внушали, что время к сему уже прошло и что сие средство не должно быть более употребляемо. Последствием сего было то, что в продолжении двух лет, по всем наблюдениям, действительно здесь оскоплений более не происходило.

Применяясь к сему образу поведения, коего успешное действие самым опытом уже удостоверено, государь император полагать изволит, что и в Москве должно в сем случае распорядиться на том же самом основании, а именно: 1) Посредством неприметных разведываний открыв людей, кои в секте сей наиболее имеют важности, должно прежде всего привести их кротким с ними обхождением к доверию и откровенности. 2) Получив их доверие, должно склонять их к тому, чтоб они не только сами не дозволяли и не привлекали других к оскоплению, но и внушали бы своим единоверцам, чтоб оного ни под каким видом не производили. 3) За сим, оставляя им свободу совести в мысленных их заблуждениях и не входя с ними о сем в состязание, наблюдать только, чтобы практического действия не было, а если бы, после всех убеждений, оно открылось, то и в сем случае, не производя гласного и формального следствия, предварительно доносить о сем его величеству».

Кто же такие были люди, имевшие полномочие удостоверить начальников скопческой секты, что правительство не желает их преследовать, проникшие внутрь скопческого корабля и кротким убеждением доведшие старшин его до того, что те дали обещание никого не скопить более и даже уговаривали других этого больше не делать? Когда могло это случиться?

Это было летом 1804 года, как видно из отношения графа Кочубея к Беклешову, значит, тотчас после отправления камергера Еленского в Суздаль, между мартом и июнем того года