Он знал, какой бывает Элла Арнольдовна, когда разойдется, поэтому испугался и пошел на попятный.

Но было поздно - шлея залетела секретарше между упругих ягодиц, и ее понесло.

– Ты сказал - дорогая?

Элла Арнольдовна нагнулась, опершись руками о стол, и ее острые зубы оказались в нескольких сантиметрах от носа Вертякова.

– Дорогая, говоришь? А что же ты тогда платишь мне, как последней дешевке? Брать в рот у начальника умеют все, но, во-первых, не все умеют делать это так, как я, а во-вторых, я ведь здесь не только минетом занимаюсь! Все твои дела проходят через меня, а у меня, как тебе известно, два высших образования. Юридическое и финансовое. И если бы не я, ты со своей гребаной жадностью давно уже погорел бы и сидел на зоне за служебные злоупотребления. Это ведь именно я превращаю все твои грязные делишки в благопристойный бизнес. Забыл?

Многое слышал Вертяков от своей секретарши, но так она наехала на него впервые.

Перед главой Амжеевской администрации стояла разъяренная фурия, и для полного впечатления не хватало только того, чтобы она начала обливать его экскрементами и осыпать перьями.

Вертяков струхнул не на шутку, тем более что он понимал, какую важную роль в его незаконной деятельности играют специальные знания секретарши. Она была совершенно права, и он не мог ни стукнуть кулаком по столу, ни наорать на нее. Так бывало, но всегда лишь потому, что Элла Арнольдовна снисходительно позволяла ему почувствовать себя самовластным хозяином. А сейчас она, похоже, взбеленилась не на шутку, и нужно было срочно спасать положение.

– Ты, говнюк, ты что, не понимаешь, что я твоя подельница? Это ведь так у вас называется?
– вопила Элла Арнольдовна, - а с подельниками так не поступают! Все, мне это надоело! Пошел на хер!

И она, неожиданно успокоившись, поправила сбившуюся прическу и, повернувшись к Вертякову спиной, медленно направилась к двери.

Вертяков посмотрел на ее плавно двигавшиеся бедра, представил, что они уходят от него навсегда, что уже завтра их будет нежно раздвигать кто-нибудь другой, и вскочил из-за стола, опрокинув кресло.

– Стой! Подожди!
– воскликнул он и резво обежал стол.

Загородив Элле Арнольдовне дорогу, он схватил ее за руки и выдохнул:

– Ну… Еще триста!

Элла Арнольдовна брезгливо сморщилась и ответила:

– Пятьсот.

– Ладно, пятьсот, - обреченно кивнул Вертяков.

– И домашний кинотеатр в приемную.

– Ладно, будет, - и Вертяков решительно кивнул еще раз.

Элла Арнольдовна помолчала минуту:

– Хорошо, я согласна.

Потом она помолчала еще немного и добавила:

– Ну почему, чтобы получить прибавку к жалованью, нужно обязательно устроить скандал? Может быть, ты мне объяснишь?

Она посмотрела вниз и неожиданно увидела, что только что произошедшая нелицеприятная сцена подействовала на Вертякова весьма оригинальным образом.

Он снова возбудился, и это было заметно невооруженным глазом.

– Ах ты, мой маленький!
– улыбнулась Элла Арнольдовна, - ты опять хочешь! Ну, сейчас я тебя успокою.

И Элла Арнольдовна привычно опустилась на колени.

Через полчаса после разыгравшейся в кабинете Вертякова сцены Элла Арнольдовна приоткрыла дверь и, заглянув в кабинет начальника, сказала:

– Борис Тимофеевич, к вам Сысоев.

– Пусть зайдет, - благодушно ответил Вертяков.

Элла Арнольдовна исчезла, и вместо нее появилась массивная фигура Анатолия Викторовича Сысоева, которого Толяном, а тем более Зубилом называли теперь только за глаза.

Начальник службы безопасности подошел к столу шефа и пожал милостиво протянутую ему руку. После этого он сел в кресло напротив Вертякова и закурил.

– Ну, как там у нас на фронте безопасности?
– посталински шутливо поинтересовался Вертяков.

– Насчет безопасности все нормально, - ответил Зубило, поправив душивший его галстук, - а вот насчет другого…

– Ну-ка, ну-ка, давай, расскажи, - заинтересовался Вертяков, все еще пребывавший в состоянии приятной расслабленности, - что там насчет другого?

– Да крестьяне эти… - Зубило поморщился.

– Какие крестьяне?
– Вертяков посмотрел на двигавшиеся губы Зубила и тут же вспомнил горячие и пухлые губы Эллы Арнольдовны.

Ассоциация получилась настолько нелепой и неприятной, что он потряс головой, стряхивая неожиданное наваждение, сел прямо, откашлялся и сказал бодрым деловым тоном:

– Так. Крестьяне. Какие крестьяне? Что там с крестьянами?

– Да эти, из Орехового, там, где кедр рубят.

– А-а-а, эти… - Вертяков вспомнил, о чем идет речь, - ну и что они там?