Ветров — гора неприветливая, эта красавица дурно обходится с безумцами, захотевшими полюбоваться ею. Вихрь, мчащийся по Виничной и Аполлинарской, устраивает на перекрестке нечто подобное маленькому торнадо. Не единожды он срывал с меня форменную фуражку и бросал ее через забор или под машину, а дождь всякий раз заставал меня здесь именно тогда, когда от него негде было укрыться. В это утро оба мучителя развлекались в другом месте, возможно, по ту сторону долины, и гора придумала для меня кое-что новенькое: неподалеку от перекрестка я споткнулся на засыпанном листьями тротуаре, поцарапал туфлю и больно ушиб большой палец. Разворошив ногой листву, я обнаружил разбитую брусчатку. Старательно обработанные и уложенные квадратами камни с зеленоватым отливом местами попросту отсутствовали. Сквозь сероватую пыль пробивалась бледная трава, бледное воспоминание о лете.

На перекрестке, где стояла когда-то «Ядовитая хижина» — недоброй славы трактир, Янтарная гора [3] пражских студентов и воров, — я свернул направо и в который уже раз восхитился яркими красками цветов в саду возле дома священника. Наверное, они цветут в память о разрушенном трактире, ведь сквозь штакетник их усердно поливали целые поколения гуляк, шатавшихся в ночи. Я немного разбираюсь в цветах, вот только так и не научился отличать георгины от астр. Восторгаюсь и теми, и другими. «Высокие астры, последние созвездия уходящего лета, горели там пестрым светом». Эта фраза всплыла у меня в памяти, и я воспринял ее как подсказку. Я не знаю, кто написал эти слова и где я их прочел, но то, что они мне вспомнились как раз сейчас, меня убедило. Когда вы будете проходить мимо Святого Аполлинария, не забудьте, что буйные цветы за забором — это астры. Названия здесь важны.

От красных и фиолетовых цветов я привычно перевел взгляд на мощные стены и темные окна пресбитерия. [4] Если вы идете с этой стороны, то Аполлинарий непременно удручит вас своей тяжеловесностью и вынудит ускорить шаг, потому что вы слишком приблизились к нему и он кажется вам неприступной крепостью, которая угрожающе склонилась над вами и того и гляди погребет вас под одной из своих бесчисленных, а на самом деле — точно сосчитанных каменных обтесанных глыб. Лучше смотреть не с востока, а с юга, ибо только оттуда храм виден целиком. Тогда он кажется светлее и приветливее; однако лишь с юго-востока, когда вам откроются одновременно и башня, и неф, и пресбитерий, вы увидите, что храм этот так прекрасен, что вы вряд ли отыщете равный ему, хотя здание до недавних времен и находилось в небрежении.

Я скользил взглядом по контрфорсам, смотрел то на одни, то на другие окна — на их свинцовые переплеты, на изгибы карнизов. Кладка под пресбитерием была изъедена временем, желтоватая штукатурка шла зелеными пятнами, а возле земли так и вовсе поросла мхом; в некоторых местах она от сырости вздулась, образовав хрупкие карманы, облюбованные насекомыми. Там же, где был голый камень, блестела влага и змеились трещины. В зазорах между глыбами давно уже обосновались лишайник, гниль и чернота. Я видел пауков, вылезших из щелей погреться на солнышке. На откосе высокого окна сидел коричневый таракан. Он явно только что проснулся и был чем-то неприятно удивлен.

Прежде это место знавало других обитателей. Наружные полуарки служили балками для навесов, сделанных из связанных жердей, и из-под их сени тянули свои покрытые струпьями руки нищие, выпрашивавшие подаяние у спешивших к обедне ремесленников, судейских и торговцев. Нищие тоже были объединены в цех и защищали свои убогие доходы, враждуя с деревенскими чужаками, у которых не было вообще ничего. От пристанищ попрошаек не осталось нынче и следа, но самаритянский дух все еще витал здесь. Неподалеку от храма располагался центр для лечения наркоманов — этих прокаженных двадцатого века.

Сегодня утром тут никто не бродил, все попрятались от бьющего в глаза солнца. Аполлинарская улочка была тиха и пустынна. Прихожан тоже не было видно — храм закрыли на реставрацию. В общем, все как раньше, разве что на площадке перед бетонным зданием детского садика на другой стороне улицы возле статуи стоящей на коленях девочки появилась еще одна статуя.

Это оказалась та самая женщина, за которой я недавно шел. Крепко сжимая свою коричневую сумку, она неотрывно глядела на стилизованное каменное олицетворение невинного детства. Кажется, оно ей что-то напомнило, я видел, как шевелятся у нее губы. Я решил подойти поближе, странное зрелище человека, разговаривавшего со статуей, заставляло меня нервничать, и, разумеется, я напрочь позабыл о том, что больше не ношу форму. Очутившись рядом с женщиной, я тихо спросил, чем могу ей помочь.

Она показала на изваяние и сказала:

— Этого не может быть…

Не может быть — чего? Этого уродливого здания, которое совсем сюда не вписывается? Или учреждения, которое в нем располагается? Сначала «Ядовитая хижина» и череда нашумевших убийств в ее окрестностях, а потом, когда притон уничтожили, — детский садик, эдакий символ просвещения! Но дух места так просто не истребишь. Однако в удивленном взгляде расширившихся глаз женщины в очках и с сумкой читалась не досада, а скорее паника. Мне пришло в голову, что пожилая дама не в себе. Возможно, она шла к врачу, например в психиатрическую клинику, до которой тут рукой подать, и забыла, куда направлялась. Заплуталась в незнакомых улицах, забрела в знакомые воспоминания. Я снова обратился к ней самым ласковым тоном:

— Это всего лишь статуя. Если вы идете к врачу и заблудились, то я вас провожу.

— Разве вы не видите? — повернулась она ко мне, и в ее голосе прозвучало огорчение. — Или вы не знаете эти цветы?

Конечно же, она помешанная, теперь я был в этом уверен. Тем не менее скользнул взглядом по статуе: потрескавшийся серый бетон, вместо отвалившейся левой руки — ржавая проволока. Голова изуродованной девочки была темнее, чем тело: там собиралась роса. На макушке красовался венок из цветов — живых, ярко-желтых, который тут наверняка забыла какая-нибудь другая девочка, живая, из плоти и крови.