Шрифт:
— Не было, — устало сказала Таня. — Он говорил со мной, а я с ним…
— Извините меня, — безжалостно произнес Одинцов, — но вы ведете себя словно галлюцинирующая истеричка. А может быть, вы и впрямь… не в себе?
— Я-то в себе, — вздохнула Таня. — Еще как в себе. А вот вы все — в ком? Или в чем? Умные-разумные, ничему и никогда не верящие… Я, глупая, думала, вы захотите мне помочь. Почему мне? Ему, ему помочь! Да ну вас к бесу, — она резко поднялась и опрокинула кресло, с ожесточением наподдав его ногой.
— Подождите! Куда вы, в таком состоянии?
— К нему! — почти выкрикнула Таня. — Каждому свое! Вы пойдете лить слезы подле его портрета с муаровой ленточкой, а я — разговаривать с ним, покуда он еще жив! Ну как мне его спасти? Как, если мне ни одна гадина не верит?!
Дверь за ней захлопнулась.
Одинцов поднял кресло и сел, снова уронив голову на кулаки. “Удавиться, что ли? Противно… Вообще все опротивело”. Потом он вернулся мыслями к Тане. “Дура, — подумал он раздраженно. — Вот же стерва”. И на душе у него стало еще поганее.
10.
— Все, все, — шептала Таня, чувствуя, как высыхают на ее горящем лице капельки дождя. — Не могу больше! Не умею!
Она почти бежала, стягивая ворот платья на груди, и встречные прохожие оборачивались ей вслед.
Пояс Астероидов? Пусть себе крутится, как крутился миллиарды лет! Разбитый планетолет? Наплевать, не жалко, запустят еще! Алешка Пирогов? Погиб, нет его больше, вообще никогда не существовало человека с таким именем на белом свете! Хватит, сил уже нет, и так сделано слишком много глупостей. Физика… Правильная, беспощадная, безошибочная наука, вот во что надо верить, а не в ночные видения взвинченной непривычными переживаниями взбалмошной девчонки, не в примятый зеленый грасс!
Таня метнулась к укрытой в подворотне кабинке видеофона с запотевшими от сырости стеклами. Срывающимися пальцами набрала привычный код. Маленький, с карманное зеркальце, экранчик тускло засветился.
— Андрей, — позвала Таня. — Что ты сейчас делаешь?
— Переживаю, — помолчав, ответил тот. — Сурово стиснув зубы, роняя скупую слезу. Мужчинам надлежит переживать в одиночку. А ты?
— Я устала.
— Как там твои проблемы?
— Отвратительно. Все кругом плохо, никто никому не верит, все разучились верить.
“Почему этот дурацкий зеленый грасс никак не идет из головы?”
— Ты хочешь утешений? — спросил Андрей, красиво заломив густую соболью бровь.
— Кажется, да.
— Ма-аленькая, — ненатурально ласковым голосом, нараспев, произнес Андрей. — Ла-апонька, бедненькая… Достаточно?
“Грасс, зеленый грасс, примятый зеленый грасс…”
— Какой ты жестокий, — пожаловалась Таня. — Мне нужна твоя поддержка, хотя бы чуть-чуть поддержки.
— Знаешь ли, милая, я в своей богатой актерской биографии никогда еще не играл роль костыля, который можно взять под мышку, когда плохо, и отставить за ненадобностью, когда хорошо.
“ГРАСС!”
— Все, — резко сказала Таня. — Я уже в порядке. Благодарю за сочувствие, оно было весьма кстати.
— Танька! — перепугался Андрей, внезапно уяснив, что переиграл. — Я хочу тебя видеть, приезжай немедленно, в любое время дня и ночи, я не костыль, я просто бревно…
Таня вдавила мокрой ладошкой клавишу прерывания и на миг ощутила холод заледеневшего на сыром промозглом сквозняке металла.
11.
Вторые сутки Пирогов пытался увидеть Таню. Он силой принуждал себя спать, но теперь ему снилась одна лишь густая, вязкая темнота. Или абстрактные пейзажи в два цвета, черный и белый. Что-то мешало. Быть может, осознание того, что это — больше, нежели просто сон? Но в последний раз он видел Таню не во сне. Просто закрыл глаза — и очутился на Земле.
А теперь ничего не получалось.
Пирогов слонялся по планетолету, как неприкаянная душа. В самых неожиданных местах закрывал глаза и мысленно твердил: “Хочу видеть Таню. Хочу видеть Таню”. Потом досадливо махал рукой и, шепча ругательства, продолжал свои блуждания по отсекам. Вскоре до него дошло, что каждый раз он попадал на Землю, в Танину комнату, именно из приборного отсека. То ли до Земли отсюда было ближе на несколько метров, то ли еще что. Поэтому он запасся тубами с какао и устроился на насиженном месте.
Он представил себе, как Таня мечется от одного человека к другому, пытаясь убедить их, что он жив, ожидает помощи. А ей никто не верит. Одни сердятся, другие смеются. И вот у нее опускаются руки, ею овладевает отчаяние, разочарование, и она — отступается.
Если бы Таня догадалась зайти к Одинцову! Вдвоем они чего-нибудь и добились бы. Сережка должен поверить ей. Впрочем- почему должен? Он такой же человек, как все.
Сидя с закрытыми глазами, Пирогов откупорил тубу с ледяным какао и приложил ее к губам.