Кто-то тонкой тенью метнулся к нему из одной боковой двери, и первая мысль юноши была — 'еще один убийца'. Только защищаться почему-то не возникло желания. Он лишь поднял навстречу руки, вяло и лениво. Но тень оказалась Ниной, и она восприняла это, как объятие: шмыгнула Мелину на грудь, обхватила его, прижалась крепко-крепко, и юноше ничего не оставалось, как сомкнуть руки вокруг стана девушки и прошептать в теплые, мягкие, душистые волосы:

— Солнце мое…

Мелин закрыл глаза и прижался щекой к ее макушке, и вдруг понял: она, в самом деле, солнце, она — последнее из того важного и светлого, что осталось.

— Что за шум там, во дворе? — испуганно спросила девушка.

— Тит выпрыгнул в окно. Убился.

— Зачем, зачем Тит это сделал? Зачем хотел убить тебя? Разве он не друг тебе, не друг Ларику? Ведь вы всегда были приятелями, — всхлипывая, Нина уткнулась лицом в грудь юноши.

— Королева попросила его. И он не мог ей отказать. А когда у него не получилось, он решил, что жить не стоит, — Мелин все рассказал правдиво.

— Королева хотела твоей смерти? Какой ужас! Мне казалось: наша королева добрая женщина, — девушка подняла вверх глаза — ей хотелось увидать лицо парня.

Мелин искривил губы в горькую подкову:

— И добрая женщина становится безжалостной, когда убивают ее ребенка. Для королевы я — убийца ее сына. И разве ты не с ненавистью на меня смотрела, когда обвиняла в смерти Иллара? Ведь я виновен и в его смерти…

Нина приготовила жаркие слова о том, что была не права, что погорячилась, что те гневные речи были вызваны горем, болью, но молодой человек опередил, сказав:

— Я тебя не упрекаю. Я просто хочу, чтоб ты поняла: я заслужил то, чтоб меня ненавидели и желали мне смерти. Я отвратителен, ужасен и безнадежен. Все, что я делаю, приводит к бедам. И самое жуткое, что я сделал — это подставил смерти человека, который был мне самым близким другом, братом, — тут он отстранил от себя девушку и проговорил уже другим тоном, почти умоляющим. — Я много хотел тебе сказать, но теперь в этом нет смысла. Моя жизнь замкнулась. Все, что впереди — это война. Потому прошу: не касайся меня: я — одно сплошное несчатие. Оно уже ранило тебя, глубоко и жестоко. Я не хочу, чтоб это повторилось. Я хочу, чтоб твоя дальнейшая жизнь была лишь с добром и светом… А теперь мне нужно к Ларику. Я хочу побыть с ним столько, сколько ему осталось.

— Я с тобой! — Нина не выпускала из своих рук рукавов куртки Мелина.

— Нет-нет. Хватит с тебя ужасов. Коприй говорил мне, что Ларик очень плох.

— Я с тобооой! — девушка не сдержала потока горючих слез, и кронпринц, вздохнув, согласился:

— Хорошо, идем…

Дверь в комнату Ларика им открыл Коприй. Он все время теперь находился у постели умирающего: то перетирал в ступке сушеные корешки и листья из санитарной сумки (готовил обезболивающий порошок), то подносил раненому воды, то вытирал испарину с его лба.

Было темно и прохладно: Коприй распахнул ставни окна, и зимний ветер чуть слышно шелестел портьерой и лениво перебирал алую бахрому на подлокотниках ближайшего кресла.

— Его мучает жар, — ответил оруженосец на вопросительный взгляд кронпринца. — Еще час, два и он уйдет. Но он страдает — сильные боли. Может, все-таки облегчить его уход?

Мелин, не отвечая, подошел к постели, сел на край и глянул на старого доброго друга.

Нина на цыпочках следовала за ним, приблизилась к кровати, но, увидав Ларика, охнула и убежала, еле-еле сдерживая всхлипы.

Ларик узнавался с трудом: его лицо, когда-то круглое, широкое и румяное, стало ужасным угловатым каркасом, обтянутым серой в голубые прожилки кожей. Запавшие, распахнутые глаза заплыли желтыми бельмами: казалось, кто-то наполнил их молоком. Раненая рука несчастного распухла до чудовищных размеров; уже невозможно было определить, где локоть, где запястье. Все превратилось в некую огромную синюю с черными пятнами гусеницу, которая лежала на простыне вдоль тела молодого человека. Коприй снял бинты, потому что в них уже не было необходимости: рана не кровоточила — ее забил черный гной.

— Сильный яд, жестокий яд. Убивает медленно и мучительно, — говорил Коприй, стоя рядом. — Вы узнали, кто пожелал вам такого ужасного конца?

— Узнал, — кивнул юноша.

Оруженосец не стал спрашивать дальше: понял, что большего молодой человек не расскажет. Поэтому он отложил в сторону свои травы и ступил в тень от полога.

Мелин, закусив губу, коснулся пальцами здоровой руки Ларика, позвал:

— Братишка.

Умирающий вздрогнул, прошелестел синими губами:

— Мел? Ты?

— Я.

— Славно. Ты живой. Славно, — и Ларик улыбнулся, а Мелин смог увидеть, что у бедняги кровоточат десны.

— Благодаря тебе, братец, — лорд Лагаро, наклонившись, поцеловал друга, в скулу и ему показалось, что под губами не кожа, а истрепанная временем бумага.

— Жаль: не смогу быть с тобой в походе. Смерть — она там, в углу, ждет. Я видел. Я сейчас никого, ничего не вижу — только ее, — зашептал Ларик. — Еще иногда вижу Злату. Ты ей привет передай, поцелуй в щеку, за меня. Пусть не шибко обо мне плачет — пусть ищет парня понадежней и поздоровей. Я уж спекся…