– Последствий отправления этой карты Рибас никак не мог предвидеть. Мордвинов прибыл под Очаков на яхте, которую вел Павел Пустошкин, недавно произведенный в контр-адмиралы, взошел на палубу рибасовой бригантины, осмотрел окрестные дали и объявил:

– Здесь, при Очаковской поверженной крепости, будем строить порт и город.

– Лучшего места не найти, – согласился Пустошкин.

Рибас осмелился возражать:

– Мы укрепляем Кинбурн. Зачем же рядом еще одну крепость возводить, строить порт? Александр Васильевич решил ставить крепость на две тысячи гренадер при Хаджибее.

– Это его дело, – отмахнулся Мордвинов.

– Но разве не резон и порт строить под защитой его пушек?

Мордвинов затопал ногами и закричал:

– Я старше вас по чину, генерал-майор! Предписываю слушать и исполнять.

Рибас покачал головой и сказал твердо:

– Ваше начинание лишено смысла.

Мордвинов задохнулся от возмущения, грузно побежал к трапу, на ходу кричал, что напишет обо всем Платону Александровичу.

Так началась новая, имеющая далекие перспективы, распря. Суворов, узнав о намерениях Мордвинова, сказал:

– За строительство крепостей на Юге отвечаю я. Мне места им определять.

Но, видно, разногласия стали известны в Петербурге, и в сентябре Зубов сообщил, что Ее Величество позволить благоволила приехать в Петербург Мордвинову и Рибасу. Суворов напутствовал контр-адмирала. Своему поверенному в Петербурге Дмитрию Хвостову написал: «Осип Михайлович де Рибас – мой истинный друг, и посему ему от вас вера. Будет скоро в Петербурге». Когда Рибас уехал, генерал-аншеф снова напомнил Хвостову: «Ныне у Вас Осип Михайлович, с ним будьте весьма откровенны: он мудрый и мой верный друг».

Если раньше, проезжая города империи, Рибас не преминул бы остановиться у Каховского в Екатеринославе, завернуть в Киев, по старой памяти навестить родственников Демидова в Москве, а при случае побывать у Алексея Орлова, своего российского крестного, то теперь он никуда не заезжал, не сиживал у губернаторов за ломберами, не флиртовал с провинциальными барышнями. Он ночевал у знакомых полковых командиров, а утром экипаж с тройкой лошадей уносил его прочь.

Причиной столь скорой езды в Петербург не были начавшиеся в сентябре торжества в честь мира с Портой – контр-адмирал мог на них успеть. Он, может быть, впервые, просто торопился домой после столь долгого отсутствия. Впрочем, он не обольщался: каждая поездка в столицу осложняла его жизнь, обеспечивала постоянную толику неприятностей. «Что на этот раз?» – думал он.

О его приезде в доме были уведомлены. В вестибюле ждали слуги. Настя выпорхнула из своих покоев и поразила адмирала своей прической: над смуглым живым лицом с веселыми глазами покоилась высокая копна рыжеватых волос с гнездами драгоценностей в несколько ярусов. Челядь кланялась, припадала к руке. Секретарь Хозиков спускался от Бецкого и уже на лестнице вещал:

– Балтика обнимает адмиралов Черноморья. Все вниз – приветствовать героя.

За дочерьми послали в Смольный. Адмирал развернул штуку атласа, тканного золотом, накинул материю на плечи дочерей:

– Чтоб на балах первыми быть.

Девочки по-английски приседали, держались серьезно. Скромные платья воспитанниц дополнялись модными половинчатыми чулками – спереди желтые, сзади черные.

– Каковы успехи? – поинтересовался отец.

– Софья недавно пела в опере с кадетами. Катя танцевала в балете, – ответила мать.

– На торжество мира я была в свите Богини-победительницы, – похвастала Софья.

– А во время шествия у тебя корона на бок съехала, – сказала Катя.

Условились, что обедать будут у Бецкого, наверху, как в прежние времена, и адмирал остался наедине с женой.

– Как Иван Иванович?

– Ах, увидишь.

– Чем живут в Петербурге?

– Страхом. Повсюду ищут вольтерьянцев и масонов.

– Что же их искать? В Петербурге все дворяне – масоны.

– А теперь все открещиваются! Началось с книги Радищева.

– Я ведь тоже масон, – посмеивался адмирал.

– Ты зря так легко к этому относишься, – она села на софу. – Даже секретарю Екатерины Храповицкому пришлось оправдываться в том, что он был когда-то масоном. У прокурора Самойлова есть списки мартинистов. Но все они отказываются от принадлежности к ложам.

– Понимаю. Списки есть, а вот масонов в Петербурге теперь нет.

– Я уже от тебя устала. Я прилягу.

Она устроилась на подушках. Рибас присел рядом.

– Твоя головка похожа на улей, – сказал он.