— Тут надо за рыбой ехать, а ты завел свою мельницу…

— Не мельницу, дурак! А это высшее, в чем твоя глупая голова ни боба не понимает. Я в вас, ослы, хотел развить величайший дар человека: самоуважение и свободную личность, а у вас только караси на уме.

— Сам же заставлял, — сказал угрюмо Данила. — Разве тебя поймешь: нынче одно, завтра — другое.

— Ты хоть и дубина, — заметил Авенир, торжественно поднимая палец, — но сейчас сказал великую вещь! Да, у меня нынче одно, завтра — другое, совершенно другое. Дух должен встречать всякую новую идею, как радостную весть. А ты, как воткнулся в своих карасей, так ни на что другое не способен поднять своего рыла.

— Да чего ты ругаешься-то? — сказал Данила.

— Я говорю только правду о тебе, горькую правду, — сказал с горечью Авенир, — а если получаешь ругань, — это уж твоя вина. Если говорить правду о человеке достойном, никакой ругани не будет, а если ругань есть, значит, человек дрянь.

— Понес… — сказал Данила и, отвернувшись, стал, тяжело моргая, смотреть в окно.

— С завтрашнего дня я сам даю направление вашей жизни, — сказал торжественно Авенир, протягивая к сыновьям указательный палец и вставая. — Я вас проучу.

А когда после вечернего чая к нему заехал на своем рыженьком в дрожках Александр Павлович Самарин, чуть не за месяц начавший объезжать друзей, чтобы звать к себе в Петров день на охоту за утками, Авенир прямо встретил его словами:

— Я угнетен. Во мне убита самая моя высшая надежда. Вы знаете меня. Я враг всякого принуждения. Сам не выношу никакой дисциплины и других не снабжаю этой дрянью. Я строил дело на равенстве между собой и своими сыновьями. И предоставлял им полную возможность вырастить в себе самобытный дух и великую личность. Но сами они ни боба. Ни великой личности, ни духа, ни черта!

Александр Павлович, — приехавший сказать, что охота ожидается хорошая и что он достал себе знатную собачонку по имени Франт, — подергивая свои висячие охотничьи усы, помаргивал, делал внимательное лицо и кивал головой. Но никак не мог выбрать момента сказать, о чем было нужно. Тем более, что Авенир попал на опасную для этого случая тему, которую он мог выдержать в течение двух часов. И было как-то неудобно от великих вопросов духа сразу перейти к собачонке, хотя бы и знатной по своим достоинствам.

— Может быть, отложили бы до зимы? Ведь летом, небось, им хочется поболтаться, — заметил нерешительно Александр Павлович с таким видом, с каким неспециалист и ничего не понимающий в этом деле человек решается высказывать свое мнение, основываясь только на снисхождении к человеческой, а в данном случае к юношеской слабости.

— Я им покажу лето! — крикнул Авенир. — Я сделал то, чего ни один отец в мире не делал для них, и, если они этого не оценят, я им прочищу мозги. Вы знаете меня? Я жар юности сохранил до сорока лет!

— О, вы молодец, — сказал Александр Павлович, — в прошлом году за утками так гоняли, что нас чуть всех не перестреляли.

— Да! И так во всем. А у них ни боба. И я буду чувствовать свою великую вину перед будущим, если не передам им своего огня.

— Передадите, бог даст, — сказал Александр Павлович. — А что касается уток, то и в нынешнем году не ударим лицом в грязь. Собачонку знатную себе достал.

— Федюкова не нужно бы приглашать, а то он своей мрачностью только тоску нагоняет.

— Пригласил уже… — сказал Александр Павлович с выражением сожаления о невозможности исправить ошибку. — Ну, мы его как-нибудь обезвредим, — прибавил он, бодро улыбнувшись и подмигнув. — Так значит, идет? — Александр Павлович заторопился уезжать и, спрятав в карман свою потухшую трубочку с невыбитой золой, распрощался с хозяином.

Авенир, встав на другой день рано утром, крикнул было своим молодцам, чтобы запрягали ему лошадь — ехать в город.

Но молодцов не оказалось.

— Где же они?

— Ловить рыбу на заре уехали, — отвечала мать.

— Вот чертова порода-то! — сказал Авенир. — Хоть ты им кол на голове теши. Ну, я им пропишу зарю. Как же, ждал, надеялся, что все мое самое высшее отразится в них, как в незапятнанном зеркале. Отразилось!.. Черт бы их побрал. Все лодки их топором изрублю! — крикнул он вдруг на весь дом так, что все притихло, услышав этот небывало грозный окрик главы семейства.

Бранясь и расшвыривая сбрую в сарае, он достал хомут и стал сам запрягать; но когда выехал на деревню, то увидел, что лошадь все почему-то воротит морду влево, пока встретившийся мужичок не исправил ему дела. Оказалось, что у лошади голова была прикручена к оглобле поводом. Это Авенир сделал для того, чтобы она стояла во время запряжки, а потом забыл отвязать.