Со стороны консерваторов стоял сплошной крик возмущения. А Владимировы молодцы работали так, что дрожали стекла. Сам же Владимир, зверски выкатив глаза, только оглядывался на них и сучил из-под полы кулаки в ту сторону, где плохо работали, покрикивая:

— Гуще! Гуще!..

— Вы даете нам «свободу» содействовать просвещению народа в наших пределах, а мы требуем свободы без всяких пределов для распространения своих идей, чтобы открыть глаза…

— Все, что полагается по закону, вы получите, — сказал председатель.

— По вашему закону?

— По общему для всех, — сказал, строго нахмурившись, Павел Иванович.

— Нет, нам ваши законы не подходят. Здесь прошли все предложения наших идейных противников и не прошло ни одно из наших, поэтому мы начинаем действовать… Кто хочет бороться с произволом и насилием, прошу встать и подойти ко мне, — сказал Авенир, вынув платок, чтобы утереть пот, но не утер, а размахивал платком как знаменем.

Либералы, единомышленники Авенира, стали выходить среди наступившей вдруг тревожной тишины.

Такой оборот дела озадачил противников, и они растерялись.

Авенир почувствовал это и с мрачной торжественностью держал платок в поднятой руке, как знамя объединения оппозиции, и ждал, когда все выйдут на середину.

Старики из дворян, присмирев, испуганно смотрели со своих мест на молчаливо собиравшуюся около Авенира толпу.

— Остановите их!.. Что они хотят делать? Это бунт!

— Да, это наш бунт против насилия и обскурантизма, — сказал с зловещим спокойствием Авенир.

В зале наступила жуткая тишина. И так как оппозиция была значительная по своему числу и качественно была составлена из крепкого материала, то консерваторы невольно оглядывались, как попавшие в засаду, откуда нет спасения…

Когда все собрались около Авенира, он оглянул собрание, затихшее в ожидании возможного погрома, и сказал:

— Я теперь слагаю с себя всякую вину за последствия того, что сейчас произойдет… Я умываю руки. Повторяю: так как наши проекты отвергнуты и прошли предложения наших противников, имеющие целью поддержание существенного положения вещей, мы… (он остановился, тишина стала еще более зловещей) мы… устраняемся от всякого участия в делах Общества. Мы уходим!..

И они все стали выходить.

Оставались только озадаченные противники и большинство, которое само активно не действовало и колебалось между двумя крайними течениями.

— Здорово разделали? — спросил возбужденно Владимир, оглянувшись на Валентина.

— Да, хорошо, — отвечал Валентин. Вдруг Щербаков, первый опомнившись, вскочил из-за стола.

— Покинувшие заседание поступили вопреки воле собрания, поэтому собрание считает их лишенными всех прав. Бунтовщиков мы ставим, так сказать, вне закона и будем продолжать вести заседание. Кто за мое предложение, прошу поднять руки.

Но тут Павел Иванович остановил оратора.

— Вы можете только высказывать свое мнение, а ставить вопрос на голосование должен председатель.

Кто за предложение господина… господина Щербакова, — сказал Павел Иванович, забыв, как его зовут, и нахмурившись, — прошу поднять руки.

Меньшая половина присутствующих подняла руки. Владимир, сидя с своими молодцами, оглядывался с заинтересованным видом постороннего зрителя.

— Твоя партия голосует. Поднимай руку, — сказал ему Валентин.

— О, черт, разве? — И мигнул своим. В собрании вырос целый лес рук.

— Большинство за ваше предложение, — сказал Павел Иванович, как бы поздравляя оратора. И посмотрел на него через пенсне.

Предложения консерваторов были поставлены на окончательное голосование и прошли, поддержанные Владимиром и его молодцами.

— Едем сейчас ко мне на дачу, — сказал Владимир, — выпить по этому случаю.

— Нет, нам к тебе надо по делу, и мы приедем после, — сказал Валентин. — Мы, собственно, к тебе уже давно едем.

— А, ну ладно, вали!

Владимир, к которому ехали сейчас Митенька и Валентин, жил на своей даче, в районе сводимого им леса. Лес этот принадлежал Черкасским. И в несколько последних лет огромные вековые леса, из которых мужики с назапамятных времен воровали для себя и на продажу дрова и лыки, исчезли, и на месте их большею частью тянулись опустошенные пространства со срезанными пнями, густой березовой молодью и там и сям оставленными на порубке редкими гнутыми дубками, на которых любят садиться маленькие ястребки.