Валентин Елагин, взяв с собой с закусочного стола бутылку портвейна и красного, уселся с Петрушей в полумраке одной из проходных гостиных.

Он выбрал мягкий низкий диван с овальным столом перед ним. Отсюда были видны в раскрытые высокие двери колонны зала, люстры, верхняя часть хоров с решеткой, и слышались отдаленные звуки музыки.

К ним подошла Ольга Петровна, незаметно пожав плечами на присутствие здесь Петруши.

Валентин, наливая вино, поднял голову и посмотрел на нее.

— У тебя что-то глаза блестят больше обыкновенного, — сказал он. (Когда Валентин пил, он всем близко знакомым женщинам говорил «ты».)

Ольга Петровна улыбнулась, ничего не ответив на это.

— Это хорошо или плохо? — только спросила она.

— Хорошо, — сказал Валентин, — у женщины глаза всегда должны блестеть.

Подошла баронесса Нина, потом подобрался еще кой-какой народ, как это часто бывает на балу, когда увидят несколько человек, в противоположность общему бальному шуму мирно беседующих где-нибудь в укромном уголке, и соберутся около них.

У Валентина, — когда он пил, — бывало несколько различных стадий настроения: или он бывал мрачно молчалив и тогда противоречить ему было опасно, или впадал в созерцательно-лирическое настроение. Сегодня, повидимому, он был в стадии лирического настроения.

— Вот сейчас я сижу здесь, — говорит Валентин, держа стакан в кулаке, как бы согревая его, — смотрю на тот уголок хоров с люстрами и колоннами, и мне вспоминается Москва. Я не знаю, где я видел такой уголок, но он напоминает мне именно Москву. Хорошо бы сейчас в трактире Егорова в Охотном ряду заказать осетрину под крепким хреном, съесть раковый суп в «Праге» и выпить бутылку старого доброго шабли с дюжиной остендских устриц.

— Собираетесь на Урал, Валентин, а мечтаете о Москве? — сказала Ольга Петровна, уютно привалившись к спинке дивана близко от Валентина.

— Я люблю две вещи, — сказал Валентин, — Москву и Урал.

— А женщин, Валентин?

— Женщины входят туда и сюда. В Москве одни, на Урале — другие.

Баронесса Нина сидела рядом с Ольгой Петровной и, кутаясь в белый мех, с некоторым страхом наивными детскими глазами смотрела на Валентина, как бы боясь, что он скажет что-нибудь ужасное.

— Да, на Урале совсем другие, — прибавил, помолчав, Валентин. — Когда-то я любил душистых женщин в парижском белье с длинными, длинными чулками… может быть, потому, что я по рождению своему и воспитанию принадлежу к той среде, где носят только парижское белье и имеют тонкие духи. Но теперь я хотел бы совсем другого: грубого и простого. Простого в своей первобытности. Что может быть лучше: соблазнить молодую, пугливую как лань скитницу из уральских лесов и пожить с ней недели две.

— Здесь же девушки, Валентин! — сказала Ольга Петровна, смеясь и прижимая к своей груди голову подошедшей Ирины.

— Все равно… все это она узнает и сама. А раньше или позже — это не имеет значения, — сказал спокойно Валентин.

— Ты поняла теперь его? — сказала баронесса Нина, быстро повернувшись к Ольге Петровне, как будто только и ждала этой фразы. — Он говорит иногда такие вещи, что я прихожу в ужас. Но он так приучил меня к этому, что я теряюсь… Теряюсь, так как перестала уже различать, в чем ужас и в чем нет ужаса.

— Это и хорошо, — сказал, не взглянув на нее, Валентин, — человек к этому и должен идти. Или найти какую-нибудь сартку или черкешенку из глухого аула, — продолжал он, — это заманчиво: рядом с тобой дикое существо, не знающее добра и зла и совсем не тронутое мыслью. Девственный тысячелетний цветок Востока. Я люблю Восток, — прибавил он, помолчав, — потому что нигде так не чувствуется старость и древность земли, как на востоке. Лежать в степи под звездами, есть руками жирную баранину и не чувствовать движения времени. В этом — всё.

Когда я в Париже у одной женщины увидел на руке выше локтя золотой браслет, у меня вспыхнула такая тоска по Востоку, что я прямо от нее, не заезжая за вещами, сел в поезд и уехал.

— С удовольствием бы уехал куда глаза глядят, — сказал Федюков, мрачно глядя в двери зала, мимо которых, кружась в вальсе, мелькали пары.

— Поедем на Урал со мной.

— Семья… — сказал Федюков, уныло и безнадежно пожав плечами.

— А отчего ты не едешь? — спросил Валентин, обращаясь к Ольге Петровне. Баронесса Нина, с испугом оглянувшись на Ольгу Петровну, ждала ее ответа и, очевидно, того, как бы очередь не дошла и до нее самой.

Та удивленно на него оглянулась.

— Я-то с какой же стати?

— Развлечешься, — сказал Валентин.

— Но, милый мой, у меня все-таки как-никак муж есть.

— Мужа бросишь.

— Дела наконец.

— Брось дела. У меня была жена, я ее бросил, были дела, и их тоже бросил.

— Да для чего же? — спросила с каким-то порывом долго молчавшая Ирина, отклонившись от Ольги Петровны, как человек, который долго слушал, но никак не мог все-таки понять самого основного.

— Для чего? Для жизни, — сказал Валентин. — Для вольной жизни. Я люблю вольную жизнь…