— Как же можно, — сказал Ларька, — тут народу было — сила.

— А на что тебе-то это нужно?

Ларька только посмотрел на своего барина и ничего не сказал. Валентин молча смотрел на реку, которая без конца широко синела под сверкавшими крышами города и пестрела парусами, лодками и пароходами, от движения которых волновалась у берега вода, искрясь и блестя на утреннем солнце.

— Сколько бы ни прошло лет и веков, эта вода все так же будет плескаться у берега и сверкать на солнце, — сказал Валентин.

— Ну, так что же? — спросил Митенька.

— Ничего. А вон тех грузчиков через пятьдесят лет здесь уже не будет, — сказал он опять. — Им эта мысль, должно быть, никогда не приходит в голову. — Потом, помолчав и оглянувшись кругом на сверкающую реку с бегущими по ней пароходами, на город и суетящийся народ, прибавил: — А хорошо на земле… Ну, трогай, Ларька.

От моста приятели поднялись на гору к собору, с его крестами с золочеными цепями, на которых, прицепившись боком, сидели галки. Над самой головой слышался веселый перезвон колоколов, который отдавался где-то в переулке.

А когда въехали на площадь, то перед глазами раскинулось необозримое море телег, стоявших с поднятыми вверх оглоблями и привязанными к ним отпряженными лошадьми, жевавшими овес.

— Сегодня базар, — сказал Валентин, — это хорошо.

Вдоль всей площади стояли рядами сколоченные из потемневшего теса базарные лавчонки, в которых продавались кадки, калачи, белый отвесной хлеб, рыболовные сети. А на столиках перед ними были разложены железные замки с воткнутыми ключами, привязанными на ниточке, ножи и всякое старое железо. Визжали в закрытых плетушках поросята, слышался крик и зазывание продавцов, и надо всем стоял шумный бестолковый говор мужиков, которые толкались между телегами и лавками, торговались, спорили, уверяли в доброкачественности товара и хлопали рука об руку в знак слаженного дела.

— Эй, дядя, дядя, посторонись маленько! — кричал торопливо какой-то мужичок в зимней шапке, поспешно проводя в узком проходе лошадь с телегой, и, держась за узду, беспокойно оглядывался, чтобы не зацепить за что-нибудь колесом.

— Хорошо! — сказал Валентин, оглядывая всю эту пеструю копошащуюся толпу.

Около мучных лавок, где садились и вдруг шумно взлетали сытые голуби, висели на наружной стене в сеточных клетках перепела и звонко били на всю площадь. А за лавками на широком, мягком — без мостовой — пространстве были расставлены на соломе глиняные горшки, кубаны, миски с глянцевой поливкой внутри, около которых сидели торговки и наперерыв расхваливали свой товар, когда какой-нибудь человек в засаленной поддевке и с кнутом подходил и начинал стучать по горшкам палочкой кнута, пробуя звук.

— Постой, остановись-ка еще, Ларька, — сказал Валентин и, подойдя к расставленным на соломе горшкам, стал тоже выбирать и стучать по ним кнутовищем взятого у Ларьки кнута.

— Что ты там делаешь? — спросил опять Федюков из своей коляски.

— А, черт бы его взял… — проворчал Митенька, с раздражением оглянувшись на вечно следующего за ним Федюкова, который выглядывал набок из-за спины кучера, когда его лошади, ткнувшись в экипаж Валентина, остановились.

— Надо купить, — сказал Валентин, не оглядываясь, отвечая Федюкову и продолжая стучать.

— Да на что они тебе? — сказал нетерпеливо Митенька.

— Нехорошо, как-то неудобно ничего не купить. На что-нибудь годятся. Это для чего употребляются? — спросил он у торговки.

— Какой возьмете… Это — для молока, это — для сметаны.

— А этот зачем такой большой?

— Блины можно ставить, — сказала торговка. — Возьмите, господин.

— Да, этот необходимо взять.

— Да куда тебе его, возьми что-нибудь поменьше, — сказал Митенька. — И вообще не понимаю, что за фантазия.

— Нет, горшки хорошо покупать, — сказал Валентин, — послушай, как звенит.

Потом Валентин купил еще большой глиняный таз, сказав, что он никогда еще не умывался из такого таза и нужно попробовать, тем более что на Урале все равно нужно будет привыкать к простоте.

Горшок и таз втиснули в сено под ноги, и сидеть пришлось боком, потому что неизвестно куда было девать ноги.

— Хорошо! — сказал Валентин, ощупывая горшки. И когда проехали площадь и выехали на большую центральную улицу, то по обеим сторонам замелькали магазины с цельными окнами, железные лавки с ведрами, кондитерские с кренделями на вывесках.

Экипаж на быстрой езде так подпрыгивал и дребезжал всеми железками, что Валентин просунул руку сзади между спиной и огороженным сиденьем, чтобы предохранить себя этим от толчков. Он даже обратился к стоявшему на перекрестке городовому с бляхой и красным шнурком револьвера, зорко оглядывавшемуся по сторонам.

— Отчего это мостовая стала так плоха?

Городовой сначала ничего не ответил и только посмотрел на лошадей, потом уже после сказал недовольно:

— Когда ж она стала? Она сроду такая.