— А ты куда направился?

— Да так, в слободку, насчет сапог узнать.

— А мост-то кто за тебя чинить будет?

— Ой, братец ты мой, из ума вон! — сказал Фома, взмахнув руками. — Надо, видно, за лопатой бежать.

— Вот и собирай тут их, чертей безголовых! А сам же глотку на сходке драл.

Уж принесли водки в стеклянной зеленоватой бутыли, на горлышко которой был надет опрокинутый толстый стаканчик. Еще подошел один человек. Недоставало четверых.

— Четверо, а всю деревню заставляют ждать.

— Эх, начали бы дружно, живо обладили и пошли бы себе домой, — говорили с разных сторон. — А то у людей праздник, а мы, как каторжные, и неизвестно, до каких пор тут сидеть.

— Нешто с этим народом что сделаешь?

— А тут бы и дела-то всего на два часа.

— Ежели всей деревней, то и в один кончили бы.

— А вот уже третий час сидим зря из-за четверых остолопов.

— Вон, идет один! — крикнул кто-то.

— Да это опять Фома Коротенький.

— Э, чтоб тебя черти взяли, зря только мотается перед глазами.

— Солнце еще далеко до обеда, — сказал Захар Алексеич.

— Оно и прошлый год так-то далеко было, — ответил кто-то.

Все посматривали на бутыль с водкой, которую по заведенному порядку должны были распить после работы.

— Уж давно бы пили, сидели… — сказал нетерпеливо кузнец.

— Вот четыре остолопа завелись на всю деревню, а из-за них хорошее дело стоит.

— Выпить бы уж, что ли?… — сказал голос сзади.

Все замолчали.

— Не порядок бы до работы-то пить…

— По одной — ничего… — сказал еще чей-то нерешительный голос.

— Про одну никто и не говорит; по одной отчего не выпить?

— Ну, вали! — отозвались дружно все.

Торопливо уселись в кружок, подбирая ноги и оглядываясь; четверть наклонилась с колена к стаканчику, и прозрачная зеленоватая влага забулькала. И пошли сниматься шапки и креститься лбы.

— Веселей дело-то пошло! — сказал Сенька, подготовительно потирая руки, когда очередь дошла уже до его соседа.

— Как же можно…

Когда допивали последнее, пришли остальные четверо и, увидев, что тут уж кончают, в один голос вскрикнули:

— Ай, уж отделали мостик-то? Подождите, а мы-то!..

— Ждали уж… — сказал Сенька, принимая налитый стаканчик, — теперь вы подождите. Ну-ка, господи благослови, как бы не поперхнуться…

— Семеро одного не ждут, — сказал кузнец, следующий по очереди за Сенькой.

Когда выпили последнее, разливавший водку Николка-сапожник, опрокинув и приподняв бутыль, постучал по дну, как бы показывая всем, что кончено.

— Верно, Николай Савельич, без ошибки! — сказал Сенька.

И разговор пошел веселей.

Захар Алексеич, никогда не торопившийся с начатием дела, тут первый посмотрел, прищурив глаз на солнце, и сказал:

— Чтой-то солнце-то, знать, уже за обед перешло?

— Хватился, дядя, — сказал кузнец.

— Начинать, что-ли?… — сказал голос сзади.

Все молчали.

— Что ж начинать-то, — сказал Захар Алексеич, — начать начнешь, а до вечера все равно не кончишь. Нешто тут мало работы? Тут и землю копать надо, и дорогу ровнять…

— А щебнем-то еще хотели убить…

— И щебнем… Лучше уж в другой раз как следует сделаем, чем кое-как пырять, не хуже этих, что в первый раз строили.

— Правильно, Захар Алексеич. Эх, друг ты мой. Что там — мост, не видали, что ль, мы его?… А что выпили, — это верно.

Все поднялись, захватив с собой свои топоры и лопаты, и нестройной, но повеселевшей толпой пошли на гору к деревне.

— Ай с работы с какой? — спросил проезжавший в телеге навстречу мужичок, придержав лошадь.

— С обчественной! — отвечал захмелевший и отставший от всех Фома Коротенький.

В усадьбе Дмитрия Ильича Воейкова точно кончился праздник и наступили серые будни.

Вернувшись через два дня домой после того, как он накричал на Митрофана, Дмитрий Ильич вышел на двор и долго смотрел кругом. Как что было в момент его отъезда, так и осталось, а усадьба имела такой вид, точно она пострадала от землетрясения.

Митрофан тащил через двор бревно, подхватив его обеими руками под мышку. У него был такой вид, как будто он дотягивал из последнего.

Хозяин посмотрел на Митрофана; Митрофан посмотрел на хозяина, но сейчас же отвел глаза, очевидно, ожидая, что хозяин по обыкновению спросит: «Ты что делаешь?» А хуже этого вопроса для Митрофана ничего не могло быть.