— Ага! Опять местные нужды? — крикнули сзади.

— Привыкли на веревочке ходить…

Щербаков, сидевший рядом с Павлом Ивановичем в роли его охранителя, схватив из его рук звонок и зверски оглянувшись назад, позвонил.

Но тут Авенир, несмотря на звонок, быстро, чтобы его не успели остановить, выпалил залпом:

— Мы протестуем! Нам здесь затыкают рот и лишают священного права… Нет, вам, трусливые умеренные души, не погасить нашего огня, который горит в нас и будет гореть, несмотря ни на что! — кричал он при поднявшихся криках, мотая головой, как бы показывая этим, что, сколько бы они ни кричали, он свое доскажет до конца. — Пусть тогда увидит весь мир, как здесь лучшим людям, авангарду общества, связывают руки… — и Авенир, весь красный, быстро сел, отирая со лба пот платком.

— Далеко хватил про весь мир-то, — заметил вполголоса Владимир.

— Нет, хорошо, — сказал Валентин, — зато видна широта кругозора.

— Я, брат, без этого не могу, — отвечал Авенир, взяв платок в левую руку и вытирая смокшую шею. — Или всё, или ничего! На сладкой водице нас не поймаешь. Ни в чем не согласимся. Мы им мозги прочистим, — прибавил он, сидя уже на месте, но беспокойно выглядывая из-за спин вперед.

Направление двух основных половин Общества определилось: они не сходились ни в целях, ни в средствах. И стали по отношению друг к другу в диаметрально противоположном направлении.

Затем следовали члены, не принадлежавшие ни к той, ни к другой половине.

Митенька Воейков сидел и все время боялся, как бы не спросили его мнения о чем-нибудь или о том, к какой партии он хочет присоединиться. Но рано или поздно это должно было случиться, и поэтому он испытывал страх при мысли о том, что ему придется высказываться в присутствии стольких людей или определенно заявить себя сторонником той или другой партии. И сколько он ни напрягал мысли, никак не мог найти у себя преобладающего мнения в сторону какой-либо партии и своего отношения к обсуждающимся вопросам. Это были не общечеловеческие, близкие для него вопросы, а узкоконкретные деловые вопросы, в которых он чувствовал себя как в лесу. Поэтому он решился смотреть украдкой на Валентина и во всем держаться его примера. Но в это время раздался голос помощника секретаря, к кому-то обращавшегося:

— Вы какой партии?

Митенька оглянулся назад, чтобы узнать, к какой партии еще один человек прибавится, но сидевший рядом с ним Валентин толкнул его и сказал:

— Что же ты?… тебя спрашивают.

Митенька, покраснев, встал с нелепо забившимся сердцем и невольно оглянулся за помощью на Валентина и на других. Но все, точно сделавшись вдруг чужими, спокойно и холодно ждали его ответа.

— Я ни к какой… кажется, — сказал Митенька, покраснев еще больше. И ждал, что сейчас же все на него оглянутся, начнут смеяться.

— Ну, так значит — беспартийный, — сказал совершенно спокойно помощник секретаря и что-то записал у себя.

Митенька растерянно оглянулся на Валентина, так как ему пришла мысль, что, может быть, ему нужно протестовать против занесения его в списки беспартийных.

— Ну и я уж с тобой вместе запишусь, — сказал Валентин.

Разлад наметился не только между двумя основными группами, а и в самих этих группах появившиеся оттенки создали положение, грозившее полной невозможностью какого бы то ни было соглашения даже между членами самих этих групп.

Федюков все время сидел, как и в прошлый раз, в стороне от всех, покачивая носом сапога; он, очевидно, даже боялся, как бы кто-нибудь не подумал, что он относится серьезно к делам этого Общества. И, когда помощник секретаря обратился к нему, как к беспартийному, Федюков обиделся и еще дальше отодвинулся со своим стулом от беспартийных.

— Так вы к какой же партии? — крикнул на него Щербаков.

— Ни в какой!.. — медленно и презрительно-раздельно произнес Федюков, не глядя на Щербакова, как бы показывая этим невежливым отношением, насколько различны их убеждения — Щербакова и Федюкова.

— Так, значит, вы беспартийный? — крикнул нетерпеливо помощник секретаря, как человек, которого без толку путают.

— Я не принадлежу ни к какой партии, но вовсе не желаю, чтобы меня записывали в стадо беспартийных. Я совершенно иначе, чем они. Ни с кем не сидел и не сяду.

И он еще дальше отодвинулся со своим стулом.

— Так вы поддерживаете кого-нибудь?

— Никого не поддерживаю.

— Да бросьте вы его, задерживает только.

— Черт знает что! — говорили со всех сторон голоса возмущенных задержкой из-за одного человека.

— Будет вам с ними нянчиться, рассаживайте по партиям! — кричали сзади.

— Петруша, садись на ту сторону, — сказал Валентин, — твоя партия там.

Петруша нерешительно-тупо оглянулся на Валентина и пошел было по указанному направлению, но, дойдя до половины, махнул рукой и вернулся на свое старое место к Валентину.

— Что же ты? — сказал Валентин. — Неудобно так, ты там высказал бы что-нибудь.

— Ну ее к черту, — проворчал Петруша, тяжело, как медведь, пролезая в своих сапогах между стульями. — Я думал, хоть пить будут.