— Так тебе ничего об этом не известно? — опечалилась Роза.

— Увы, нет; а почему ты спрашиваешь, Розочка?

— Подожди, сейчас скажу. Когда я читала описание местности, где жили Поль и Виргиния: огромных лесов и ледяных водопадов, прозрачной воды и лазурного неба — мне почудилось, будто я все это уже видела в прежней жизни, о которой не помнила до тех пор, пока не прочла «Поля и Виргинию». Мне показалось, что я жила в похожей стране, где растут такие же деревья с широкими листьями и плодами с мою голову; там бескрайние леса, над которыми сияет золотое солнце, а море сливается с небом. А ведь моря я никогда не видела!.. Когда я закрываю глаза, мне чудится, будто я лежу в гамаке вроде того, какой был у Поля, а чернокожая женщина, похожая на Доминго, меня качает, напевая песню… Ах, Боже мой, Боже! Кажется, я вот-вот вспомню слова этой песни. Подожди-ка! Подожди!

Рождественская Роза прикрыла глаза и напрягла память.

Но Людовик, улыбаясь, сжал ее руку.

— Тебе вредно утомляться, сестричка, — сказал он. — К чему напрягать память, если это, как ты говоришь, всего лишь сон: бесполезно, дитя мое, пытаться вспомнить то, что ты никогда не видела и не слышала.

— Может быть, ты и прав, — печально призналась Рождественская Роза. — Как бы там ни было, а я видела во сне прекрасную страну.

Она впала в кроткую и мечтательную задумчивость.

Людовик не стал мешать ее мечтам: хотя было совсем темно, он видел, что девушка улыбается.

Прошло немало времени, прежде чем он снова заговорил:

— Итак, Броканта тебя напугала, бедная девочка?

— Да, — кивнув, прошептала Роза, хотя мыслями она еще была далеко от того, о чем спрашивал Людовик.

Тот ясно читал по личику девушки, какие чувства обуревали ее в ту минуту.

Она грезила о прекрасной тропической стране.

— Броканта просто старая дура и больше ничего, — продолжал Людовик. — Вот я ей задам!

— Вы? — удивилась Рождественская Роза.

— Или пожалуюсь на нее Сальватору, — прибавил молодой человек не без смущения. — Он ведь у вас в доме свой человек, верно?

Вопрос этот окончательно вывел девочку из задумчивости.

— Он не только свой человек, — сказала она, — но и полный хозяин: все, что у нас есть, принадлежит ему.

— Все?

— Да, все и вся.

— Надеюсь, только не вы, Роза? — спросил Людовик.

— Простите, друг мой…

— Как?! — рассмеялся Людовик. — Ты принадлежишь Сальватору, милая моя Розочка?

— Разумеется.

— С какой стати?

— А разве мы не принадлежим людям, которых мы любим?

— Вы любите Сальватора?

— Больше всех на свете.

— Вы?!. — удивленно выдохнул Людовик.

Слово «любить» в устах девушки, адресованное другому, заставило сердце Людовика болезненно сжаться.

— Стало быть, вы любите Сальватора больше всех на свете? — продолжал он настаивать, видя, что Рождественская Роза не отвечает.

— Больше всех на свете! — подтвердила девушка.

— Роза! — грустно прошептал Людовик.

— Что с тобой, друг мой?

— Ты спрашиваешь, что со мной, Роза? — вскричал молодой человек, с трудом сдерживая рыдания.

— Ну да!

— Неужели ты ничего не понимаешь?

— Честное слово — нет!

— Не вы ли сказали, Роза, что любите Сальватора больше всех на свете?

— Да, я так сказала и повторяю это. Что вас так огорчает?

— Если его вы любите больше всех, значит, меня вы любите меньше, чем его; так, Роза?

— Вас!.. Меньше чем его!.. Тебя! Да что ты говоришь, мой Людовик?!. Я люблю Сальватора как брата, как отца… а тебя…

— А меня, Роза? — трепеща от радости, подхватил молодой человек.

— А вас, дорогой, я люблю… как…

— Как?.. Говори же, Роза! Как ты меня любишь?

— Как…

— Договаривай!

— Как Виргиния любила Поля.

Людовик радостно вскрикнул.

— Девочка моя! Еще! Еще! Скажи, что любишь меня не как всех остальных! Скажи, что бы ты сделала ради Сальватора и ради меня!

— Вот послушайте, Людовик! Если бы, например, господин Сальватор умер… О, я бы очень опечалилась! Для меня это было бы огромное горе! Я никогда бы от него не оправилась!.. А если бы я потеряла вас… Если бы умер ты, — страстно продолжала девушка, — я бы тебя не пережила!

— Роза! Роза! Дорогая Роза! — воскликнул Людовик.

Встав на цыпочки и потянув к себе ее руки, он припал к ним губами.

С этой минуты влюбленные могли обмениваться не словами, не звуками, но чистыми и нежными чувствами. Их сердца забились в лад, их дыхание слилось воедино.

Если бы в это время кто-нибудь проходил мимо и заметил, как они нежно обнимаются в этой ясной ночи, он унес бы в своем сердце частицу их любви, словно цветок из букета или ноту из концерта.

Да и что, в самом деле, могло быть восхитительнее, чем это слияние двух чистых душ, этих невинных сердец, ждущих от любви лишь таинственного очарования и поэтического вдохновения. В этом и заключалось все самое прекрасное, созданное поэтами или художниками, от влюбленной Евы в цветущем раю до гётевской Миньоны, этой второй Евы, рожденной на окраине вселенной, но не в Эдеме на горе Арарат, а в садах богемы.