Госпожа Маглуар сделала реверанс, от которого на целое льё отдавало супругой бальи, и вышла.

Не успела за ней затвориться дверь, как метр Маглуар, сделав ей вслед пируэт, — может быть, не столь изящный, но почти такой же выразительный, как у школьника, избавившегося от учителя, — подошел к Тибо, взял его за руки и сказал:

— О дорогой друг, как же славно мы с вами выпьем теперь, когда женщины нам не мешают. О, эти женщины! Мессу и бал они украсят, но за столом, черт возьми! За столом должны быть только мужчины; не правда ли, приятель?

Вернулась Перрина. Она спрашивала, какое вино принести из погреба.

Но веселый толстяк был слишком тонким знатоком, чтобы доверить выбор вина женщине.

В самом деле, женщины никогда не относятся к почтенным бутылкам с подобающим уважением и необходимой деликатностью.

Он потянул к себе Перрину, как будто хотел шепнуть ей что-то на ухо.

Добрая девушка наклонилась, чтобы быть на одном уровне с маленьким человечком.

Но он лишь запечатлел на ее свежей щечке сочный поцелуй, и эта щечка покраснела явно недостаточно для того, чтобы можно было подумать, будто это случилось в первый раз.

— Ну, в чем дело, сударь? — смеясь, спросила толстушка.

— Дело в том, Перринетта, милочка, — ответил бальи, — что только я знаю, где лучшее вино, ты можешь заблудиться среди такого множества бутылок. Я сам пойду в погреб.

И добряк убежал на своих коротеньких ножках — веселый, проворный и причудливый, как нюрнбергская механическая игрушка из тех, что заводят ключом, и они кружатся, поворачиваются вправо и влево, пока натянутая пружина не расправится.

Только этого милого человечка, казалось, завела рука самого Господа, и толстяк не останавливался никогда.

Тибо остался один.

Он потирал руки, поздравляя себя с тем, что попал в такой хороший дом, где жена столь красива, а муж столь любезен.

Через пять минут дверь снова распахнулась.

Это вернулся бальи, неся в обеих руках по бутылке и еще две зажав под мышками.

Две последние были наполнены лучшим пенистым силлери, не боящимся тряски: его можно было переносить в горизонтальном положении.

Две другие, те, что судья нес в руках с таким почтением, что приятно было посмотреть, были высшей марки: шамбертен и эрмитаж.

Наступило время ужина.

В те времена, если вы помните, обедали в полдень и ужинали в шесть часов.

Впрочем, в январе к шести часам вечера уже давно темнеет, а когда едят при свечах — в шесть вечера или в полночь, — всегда кажется, что это ужин.

Судья бережно поставил на стол свои четыре бутылки, затем позвонил.

Вошла Перринетта.

— Когда мы сможем сесть за стол, милое дитя? — поинтересовался Маглуар.

— Когда господин захочет, — ответила Перрина. — Я знаю, что господин не любит ждать: все готово.

— Тогда спросите у госпожи, не выйдет ли она к ужину, скажите ей, Перрина, что мы не хотим садиться за стол без нее.

Перрина вышла.

— Пройдемте пока в столовую, — предложил толстяк. — Вы, должно быть, проголодались, дорогой гость, а я, когда бываю голоден, обычно насыщаю взгляд, прежде чем наполнить желудок.

— О, мне кажется, вы чревоугодник, — сказал башмачник.

— Лакомка, лакомка, а вовсе не чревоугодник; не путайте эти понятия. Я пройду вперед, но лишь для того, чтобы показать вам дорогу.

Говоря это, метр Маглуар перешел из гостиной в столовую.

Войдя туда, он весело похлопал себя обеими руками по животу и спросил, не считает ли Тибо, что Перрина достойна прислуживать самому кардиналу.

— Посмотрите, как накрыт стол! Совсем простой, скромный ужин, а радует глаз больше, чем пир Валтасара!

— Клянусь, вы правы, бальи, — ответил Тибо. — Зрелище, в самом деле, приятное.

И глаза Тибо, в свою очередь, загорелись.

Ужин, как и сказал бальи, был скромным, но выглядел чудо как заманчиво.

Он состоял из сваренного в вине карпа, по обе стороны которого на петрушке и веточках моркови были уложены молоки.

Это блюдо занимало один конец стола.

На другом лежал окорок красного зверя (для тех, кто не знаком с этим определением, поясню: годовалого кабана), бережно уложенный на слой шпината, который плавал, словно островок зелени, в океане сока.

Середина стола была занята паштетом из куропаток, всего из двух куропаток, высунувших головы из верхней корочки и грозивших друг другу клювами.