Рокамболь вынул из бумажника гаванскую сигару.

— Одного только недостает к моему благополучию, — прошептал он, — нечем закурить сигару.

Но как будто судьбе угодно было исполнить его желание, он увидел невдалеке, на бульваре, светлую движущуюся точку — фонарь тряпичника.

— Ночью нечего важничать, — подумал мнимый маркиз, — пойду попрошу огня у Диогена.

Он подошел к тряпичнику.

Этот тряпичник оказался женщиной.

— Эй, тетка! — сказал Рокамболь. — Можно закурить у твоего фонаря?

При этом голосе тряпичница мгновенно остановилась и выронила свой крюк.

Рокамболь подошел еще ближе, и свет фонаря упал прямо на его лицо.

— Силы небесные! — вскричала старуха хриплым голосом. — Да ведь это мой сыночек!

Рокамболь отшатнулся.

— О, я узнала тебя! — продолжала старуха, раскрывая объятия для маркиза де Шамери, — это наверное ты… хоть лицо твое и переменилось. Это ты, Рокамболь!

— Ты с ума сошла, старушенция! — сказал мнимый маркиз, освоив опять английское произношение.

— Сошла с ума? Нет, мой голубчик, ты — Рокамболь, дорогой сыночек мамаши Фипар.

И вдова Фипар хотела кинуться на шею Рокамболю, но он презрительно оттолкнул ее.

— Прочь! Старая пьяница! — сказал он. — Я тебя и в глаза не видел… сохрани бог человека моего звания…

— Что это? Что это? Ты, кажется, важничаешь? Загордился и сделался неблагодарным?

Холодный пот выступил на лице Рокамболя. Если тряпичница узнала его теперь, ночью, то, наверное, узнает и среди белого дня.

Маркиз понял, что лучше всего сдаться.

— Молчи! — сказал он шепотом. — Лучше потолкуем порядком…

— А, так ты узнал меня?

— Ну да, черт тебя дери!

— Так ты по-прежнему Рокамбольчик мамаши Фипар? — продолжала старуха, стараясь придать своему отвратительному голосу ласковый тон.

— По-прежнему.

И Рокамболь, изменив тон и позу, не погнушался кинуться в объятия старухи и осквернить свою элегантную одежду прикосновением к ее лохмотьям. Но, прижимая ее к своей груди, он сказал ей:

— Говори шепотом, мамаша, и погаси фонарь.

— Зачем?

— Затем, что рыжая следит за мной.

— А ты ведь одет, как принц!

— Это ничего не значит. Старуха погасила фонарь.

Рокамболь озирался недоверчиво. Ночь была темная, бульвар — безлюден.

— Пойдем, сядем под мост, — продолжал Рокамболь, — только там и можем мы разговаривать.

И он любезно подал руку отвратительной старухе.

— Ах, — прошептала она с волнением, — я знала, что ты не изменишься к своей мамаше!

— Да, да, только молчи.

И Рокамболь, недоверчиво осмотревшись кругом, повел тряпичницу по направлению, противоположному тому месту, где стоял его экипаж, и уселся с нею под мостовою аркой.

Вокруг них царствовало глубокое безмолвие, слышался только глухой плеск воды о мостовые столбы. Непроглядная тьма окружала их, и где-то вдали мерцали тусклые фонари на набережной Сены, у моста Согласия.

— Ну, — сказал Рокамболь, — теперь ты можешь дать волю своему языку. Где ты живешь? Я приехал в Париж только две недели назад и везде отыскивал тебя, но напрасно.

— Ты говоришь правду?

— Что за глупый вопрос! Разве можно забыть свою мамашу?

— Однако ты не вспоминал меня целых пять лет.

— Это вина не моя: я прятался.

— Что-о?

— Или лучше сказать, прогуливался.

— Где же?

— Ботани-Бее, где я прожил четыре года.

— А теперь срок твой кончен?

— Какое! Мне еще остается сидеть двадцать шесть лет, но я решился выйти на чистый воздух, сделал два лье вплавь, и американский корабль взял меня в матросы. Давно ли ты в Париже?

— Две недели.

— Немного. Я промышляю карманным мазурничеством. А ты?

— Мне все неудачи. Вот видишь, я дошла уж до ремесла тряпичницы. Ах, все перевернулось вверх дном. Кажется, сэр Вильямс лишился языка в последней баталии, по крайней мере, так сказал мне Вантюр.

Рокамболь вздрогнул.

— Как! — сказал он. — Ты видишься с Вантюром?

— Частенько. Мы по временам выпиваем вместе по стаканчику.

— Где ты живешь?

— В Клиньянкуре.

— А он?

— На площади Бэлом.