Надела. Застегнула.

Сижу и боюсь ногой пошевелить: зазвенят колокольчики, привлекут мужчин.

— Умеешь танцевать голой? — спросила Саша.

— Я не знаю танцев рабынь, — прошептала я, — я не умею танцевать.

— А шелками оборачиваться умеешь?

— Нет, госпожа. — Я потупилась.

— А пользоваться косметикой и духами рабынь?

— Нет, госпожа.

— А носить украшения?

— Нет, госпожа.

— А как доставить мужчине высшее наслаждение, знаешь?

— Я мало знаю, госпожа, — призналась я.

Лишь бы ногой не шевельнуть!

— Да тебя вообще чему-нибудь учили?

— Я мало знаю, госпожа. Одна рабыня, по имени Этта, научила меня кое-чему, чтобы я не была совсем уж никчемной, чтобы не били слишком часто.

— Кто твой прежний хозяин?

— Туп Поварешечник, бродячий торговец.

— А до этого?

— Турнус из Табучьего Брода, землепашец.

— А до этого?

— Клитус Вителлиус из Ара, воин.

— Хорошо.

— Но у него я была совсем недолго, — добавила я.

— А до этого?

— Двое воинов. Не знаю, кто они. Просто я принадлежала им.

Саша не удивилась. Девушка часто не знает, кто ее хозяин. Днем ее могут схватить, вечером превратить в рабыню, а утром — продать.

— А до этого? — спросила Саша.

— Я была свободной.

Взглянув на меня, Саша рассмеялась.

— Ты? — переспросила она.

— Да, госпожа.

Она хохотала. Кровь бросилась мне в лицо. Да, наверно, без ошейника меня теперь представить трудно.

— Искусство быть рабыней тебе неведомо, — заключила Саша, — или почти неведомо. Ничего ты не знаешь: ни как двигаться, ни как смотреть, ни осанку держать не умеешь, ни телом своим владеть, ни лицом, не говоря уж о тонкостях и уловках, от которых зависит, позволят ли тебе мужчины жить.

Я не сводила с нее испуганных глаз.

— Но ты хорошенькая. А к хорошеньким девушкам мужчины снисходительны. Так что надежда есть.

— Спасибо, госпожа, — прошептала я.

— Почему ты не двигаешься?

— Колокольчики… — чуть слышно пролепетала я.

— Ну и что?

— Стыдно. Чувствую себя рабыней до мозга костей.

— Ну и прекрасно, — ответила Саша. — Встать, рабыня! — выпалила она.

Под звон колокольчиков я поднялась на ноги. Увешанная колокольчиками рабыня.

— Пройдись по комнате!

— Пожалуйста, не надо, госпожа! — взмолилась я. Она подняла плетку. Я повиновалась. И снова встала перед ней. И тут вдруг она коснулась меня. В смятении я отвела глаза, закусила губу.

— Великолепно, — похвалила она. — Стоило звякнуть рабским колокольчикам — и ты готова для мужчины.

— Пожалуйста, госпожа, — умоляла я.

— Горячая шлюшка! К зеркалу! На колени! Я встала на колени перед зеркалом.

— Существует сто одиннадцать основных оттенков губной помады для рабынь, — начала она. — Все зависит от настроения хозяина.

— Да, госпожа, — кивнула я.

Немного позже в комнатенку собрались и другие девушки. Как и мне, им предстояло прислуживать за вечерней трапезой. Так уж принято в крепостях на Горе — если крепость не под осадой, для мужчин вечер — время удовольствий.

— Через пять энов, — прокричал снаружи мужской голос, — чтоб были в зале на пиру!

Девушки заахали, занервничали, завершая последние приготовления, спешно поправляя украшения и шелка. Кое-кто торопливо подкрашивался. Двое сцепились из-за кружочка теней для век, но опустившийся между ними кнут Саши быстро их успокоил. Вернувшаяся от Хака Харана Сульда, сияя, подкрашивала губы. Девушки приглаживали шелковые наряды.

Я взглянула в зеркало. Хороша! Платье из алого шелка. Накрашена, надушена. Мягкая, слабая, податливая. Увешана браслетами, ошейник оплетен золотым ожерельем.

— Красивая, — шепнула я. Ну и помогла же мне Саша!

— Для девчонки бродячего торговца неплохо, — улыбнулась Саша.

— Я боюсь, — призналась я.

— Не бойся.

— Что я должна делать?

— Быть ослепительно красивой и абсолютно послушной. Я взглянула на девушку в зеркале. Вспомнились слова Турнуса: «Твое место у ног мужчины». На щиколотке — колокольчики. Красивая. В ошейнике и шелках, благоухающая духами рабыня. Очень красивая. Сомнений нет: ее место — у ног мужчины. Она — рабыня. Она — это я.