Шаланда видел, как она прошла по набережной, пересекла дорогу, нырнула в красную приземистую машину. Машина отъехала не сразу, видимо, в салоне еще шел разговор, и у Шаланды была почти минута до того, как машина рванулась с места и исчезла на поворотом, у него была почти полная минута, чтобы вынуть ручку и записать на салфетке ее номер. После этого он, почему-то обернувшись с опаской, вынул из пепельницы комок бумаги и, не разворачивая, сунул его в карман. Туда же он сунул и салфетку с номером машины.

— "Мерседес"? — спросил Шаланда у подошедшего официанта, который все это время с неподдельным интересом наблюдал за странной парой. Для полной ясности Шаланда ткнул пальцем в то место, где совсем недавно стояла красная машина.

— "Феррари"! — сказал официант, подняв руки и воздев глаза к звездному небу, показывая, что эта машина — нечто совершенно фантастическое.

— О! — уважительно произнес Шаланда, давая понять, что и он разбирается в подобной роскоши, хотя официанту было ясно, что эту машину его посетитель видит впервые. В самом деле назвать «Феррари» «Мерседесом»... Это все равно что назвать мужчину женщиной. Но официант был великодушен и, взяв пустую бутылку со стола, вопросительно посмотрел на Шаланду.

Тот отрицательно покачал ладонью из стороны в сторону. Дескать, пора и честь знать.

Радостно сверкая глазами, официант произнес нечто доброжелательное: видимо, приглашал заглядывать почаще.

— Обязательно зайду, — сказал Шаланда и с чувством пожал маленькую ладошку официанта. Она, как пойманная рыбешка, чуть дернулась в его плотной лапе и обреченно замерла. — Будь здоров, мужик! — Шаланда потряс в воздухе кулаком, напоминающим литровую оплетенную бутылку кьянти.

Уже шагнув было в сторону гостиницы, Шаланда круто развернулся и снова подошел к только что оставленной забегаловке. И купил, все-таки купил пузатую оплетенную бутылку, решив, что она очень ему сегодня пригодится.

Худолей спал.

Но на стук откликнулся быстро и ясным голосом спросил, не поднимаясь:

— Кто там?

— Шаланда.

— Точно Шаланда?

— Не тяни, Худолей, ох не тяни!

— А что будет? — спросил Худолей, открывая дверь.

— Жалеть будешь.

Шаланда быстро вошел, закрыл за собой дверь, убедился, что шторы задернуты и никто, ни единая живая душа не заглянет к ним в номер, поставил бутылку на стол. Обернувшись, увидел, что Худолей стоит посреди комнаты в одних трусах, отвернулся.

— Прикрой срам-то!

— К халатам не приучен. Виноват.

— В простыню завернись!

— Лучше штаны надену... Можно?

— Давай. Только быстрее. Тебе привет.

— Большой?

— И горячий.

— Давай его сюда, — сказал Худолей, набрасывая на себя спортивную куртку.

— На, — Шаланда протянул на ладони бумажный комочек.

Худолей взял, осторожно развернул, всмотрелся в цифры, повернул бумажку, понюхал ее, осторожно положил на стол. И вопросительно уставился на Шаланду.

— Света просила передать, — сказал тот, тяжело опускаясь в охнувшее от тяжести кресло. И тут Шаланда, закаленный Шаланда, подняв глаза, едва ли не впервые в жизни увидел, как человек бледнеет прямо на глазах. На лице у Худолея не было никакого выражения. Черты сохранились, но лицо сделалось как-то совершенно серым.

— Где она? — спросил Худолей.

— Уехала.

— Куда?

— В ночь. На красном «Феррари». Вот его номер, — Шаланда положил на стол скомканную салфетку.

— Говори, Жора, говори... Я даже не знаю, что спрашивать, — виновато попросил Худолей, и Шаланда увидел, что его глаза полны слез. — Я не могу ничего спрашивать. Ты говори... — Худолей взял тощую подушку и с силой вытер слезы с лица.

— Когда вы все отрубились и заснули сладким сном... Я вышел на набережную. Не спалось. Присел в какой-то кафешке... Красные столики... Взял кьянти. Подходит она. Садится. В черных очках, на ней что-то красное. Не запомнил, что именно, только цвет. Я ее не узнал. А она спрашивает... Это вы, Георгий Шаланда? Сразу меня узнала, да и как не узнать... Я достаточно известен не только у себя на родине, но и во многих других странах... В Италии, например. Поэтому узнать меня...

— Остановись, Жора! — взмолился Худолей.

— Она сказала, что звонить ей можно только с двенадцати до половины первого дня. Повторила два раза... С двенадцати до половины первого. Дня.

— По московскому времени?

— Ну ты даешь, Валя! Кто же здесь живет по московскому времени? Даже я часы перевел. Я сказал ей, что ты здесь.

— А она? — дернулся Худолей.

— Сказала, что знает. Кто-то из наших попутчиц ей уже сказал. Думаю, она и на набережной оказалась в надежде увидеть кого-нибудь из нас.

— Ну и притащил бы ее сюда! — закричал Худолей.