— Да, сэр. Можно, я найму кого-нибудь, когда придет время?

— Да, но только на несколько недель, и если это будет абсолютно необходимо.

— Понимаю.

— Ты можешь по-прежнему питаться вместе с кухонной прислугой и, я думаю, работать столько же часов, как и раньше.

— По воскресеньям тоже, сэр?

Барнетт хотел сказать, что да, но передумал и ответил:

— Ладно, в воскресенье — выходной.

— Тогда я сразу поеду в город, но сначала, если можно, я бы хотел взглянуть на ангар.

— Тогда дай знать Стеффенсу, когда соберешься.

— Да, сэр. А деньги на проезд, сэр?

Барнетт поджал губы, а лицо его вспыхнуло.

— Можно наезжать и давить сколько угодно, но до тех пор, пока человек не выставит тебя вон из дома, понятно, Харкен? Ладно, я предупреждаю тебя, мальчик с кухни… Не переходи со мною грань, иначе с тобой может всякое случиться. — Он достал из кармана мелочь и положил на письменный стол. — Вот тебе на проезд, а теперь поезжай.

Харкен забрал пятьдесят центов, думая про себя, что черта с два он будет платить из своего кармана, чтобы этот богач еще и на нем наживался. Но он прекрасно понимал своего хозяина. Человек в его положении хочет, чтобы его уважали все, в том числе и его прислуга. А ведь давно известно, что, если тот, кто приказывает своим подчиненным ехать поездом за свой счет, вызывает не только любопытство, он таким образом теряет чувство собственного достоинства.

Харкен положил в карман мелочь без тени смущения.

— Спасибо, сэр, — сказал он и вышел вон. В кухне новость обсуждалась со смесью ехидства и беспокойства.

Колин, маленькая ирландка, сокрушалась:

— Ну уж эти мне господа! Еще ломай голову, как им угодить с развлечениями.

Миссис Шмитт причитала:

— Три месяца! Что они думают? Где мне взять кого-нибудь в помощь только на три месяца? Мы тут надорвемся, если все будем делать сами.

Раби тихо обронила:

— Первые ступеньки наверх в кабинет, потом кубарем свалишься вниз. Лучше быть поосторожнее, Йенс, ты не принадлежишь к их классу, и она это прекрасно знает. Спрашивается, зачем она строит тебе глазки?

— Это твои фантазии, Раби, — усмехнулся он и вышел из кухни.

После разговора с хозяином с Харкеном случилось что-то совершенно необыкновенное. Оказавшись в этот летний день на огороде, он почувствовал такой прилив сил, как будто заново родился. Черт возьми, разве раньше здесь трава была такой душистой? И солнце разве светило так ярко?

Он снова будет строить лодки!

Йенс прошел через розарий, затем через сад, где собирали урожай для кухни и где сильно пахла петуния. За ним расположилась оранжерея, где круглый год зрели ягоды, фрукты и овощи. Пройдя мимо оранжереи, Йенс увидел главного садовника Смита в соломенной шляпе, работавшего между двумя рядами соломенных шалашей, половина из которых была с него ростом. Старина Смит был его товарищем, и сам Харкен пребывал в таком веселом настроении, что запросто обратился к нему:

— Привет, Смит. Как поживает наша знаменитость «Болдуин»?

Смит обернулся и сдержанно улыбнулся.

— Ну, Харкен, я должен сказать, очень даже неплохо.

Йенс был убежден, что за всю свою жизнь Смит никогда от души не смеялся. Его британская сдержанность не позволяла вести себя таким образом. У него было вытянутое лицо и длинный и бледный нос, похожий на белый редис, который Смит выращивал.

— Думаю, что к середине недели соберу несколько килограммов.

Вся прислуга знала о знаменитой, отмеченной призами черной смородине Смита и об особом расположении к ней самой хозяйки. Он разработал целую систему задержки созревания ягод, укрывая их с внешней стороны соломой. Действуя таким образом, Смит выставлял кусты на солнце только по своему усмотрению, подводя созревание ягод к определенному времени, по желанию хозяйки. В результате ему удалось продлить плодоношение почти на два месяца.

— Можно мне попробовать одну? — Харкен сорвал крупную ягоду и отправил ее в рот еще до того, как получил согласие Смита. — Ммм… вкусно. Спасибо, сэр, вы же, наверное, уже знаете, что я собираюсь здесь делать.

На лице Смита появилось тонкое выражение — на уровне высшего артистизма:

— Мистер Харкен! Вы же знаете, что черная смородина «Болдуин» не для кухонной прислуги. Хозяйка дала всем четко понять это.

— Ах, простите, — бросил Харкен. — Но сейчас я уже не кухонный слуга. В этом ангаре позади деревьев я буду руководить работами по строительству новой яхты для хозяина. Вот так вот. Вам придется часто видеть меня этим летом, когда я каждый раз буду шагать через сад. Ну ладно, я лучше пойду!

Он направился дальше, бросив через плечо:

— Спасибо за «Болдуин», Смит.

В веселом расположении духа он пробирался между рядами экзотических овощей, глядя на которые можно было себе представить настойчивое желание хозяев иметь все самое лучшее и необычное — иерусалимские артишоки, брюссельскую капусту, лук-порей, модную вьющуюся французскую фасоль и многое другое. Харкен проходил мимо и обычных овощей, таких, как картошка, морковь, свекла, которых, как ему казалось, он перемыл уже тонны. Он подумал: «Три месяца! Целых три месяца я не буду мыть эти чертовы овощи! И я верю, что моя яхта будет мчаться с дьявольской скоростью, как ни одна яхта в мире, потому что я ни за что не хочу возвращаться на кухню!»

Он проходил мимо фруктовых деревьев, кустов разросшегося орешника и малины, набрал себе пригоршню ягод и лакомился ими, пока не добрался до прохлады леса.

Ангар оказался старым длинным строением, которое, похоже, никогда не красили. Рассохшиеся перекошенные двери, продавленный пол и два маленьких грязных окошка с одной стороны. Внутри он увидел древний токарный станок со сломанным резцом, несколько мешков с проросшим картофелем, железную скамейку, кипы газет, бутылки, корзины, пуски проволоки. Повсюду были следы всякой живности, обитавшей здесь. И все-таки это был райский уголок. Здесь было прохладно, пахло землей, не было никаких раковин и ящиков для льда, гор посуды и суровой домоправительницы, которая приказывала бы ему, что делать. Не было вздорной хозяйки, которая заставляла бы мыть монеты, чтобы, видите ли, ее пальцы не касались грязи.