— Поля, детка…

— Перестань, белый воротничок, ты деньги компьютером делал. А они утюгом и ломом. Но я о другом. Девицу и ее сестру пустили с заднего киоскового хода к широкому выбору, а муженек тем временем базарил с владельцем возле окошечка. И, прикинь, девочки с продавщицей не поладили. Не прогнулась, видно, по ранжиру труженица. Дошло у них до драчки. Метелят они друг друга, а юная леди и думает: «Что я делаю, я не должна, я права не имею… Ведь я жена такого уважаемого на этой улице человека…»

Он ничего не сказал, сидел и смотрел на меня. А его шофер и телохранители извивались от хохота.

— Прости, — вздохнула я.

И он, как недавно Измайлов, улыбнулся:

— С возвращением.

Потом тихо и сухо велел своим:

— Молчать.

И опять воцарилась тишина в короне из черных ониксов богатства одного и бедности других.

Я отвлеклась видом из окна. Мы мчались от дворцового поселения тех, кто не только делал, но и продолжал делать основные свои деньги утюгом и ломом. Ну, нынче, наверное, пистолетом. И меня, и его, бросившегося на зов: «Это Полина, спаси», караулила скелетина с косой. Я убила Юрьева, потом мужа и себя… И полковник Виктор Николаевич Измайлов не в силах был предотвратить грядущего.

— Зачем ты приехал за мной? — приникла я к его уху.

— Если не догадываешься, на тебя и слов не стоит тратить.

— Мы в разводе.

— А при чем тут развод?

— Из-за Севы?

— А при чем тут Сева?

— Из-за себя?

— И я тут ни при чем.

Поди пойми его. Только я сегодня уже так находилась, набегалась и наездилась, что отправляться на поиски понимания была не в состоянии.

Обиталище мужа хотя бы внутри отличалось от всех остальных — я постаралась. После унылой магазинности обстановки Валентина Петровича здесь было классно. Мы поднялись наверх и направились в небольшой зал для своих, который, словно друг, утолял любые сплины. Потому что был доверчиво уютен. Дальше продолжать бахвалиться своими дизайнерскими подвигами неловко, если учесть, что я вытворила. Двери всех спален выходили в этот зал, следовательно, и попасть в него можно было только через одну из них. Мы воспользовались хозяйской, как проходной. Меня уже давно угнетал наряд с плеча Валентина Петровича, и безумно жаждалось переодеться. В спальне я бросилась к шкафу, распахнула его и лишь тогда вспомнила, что мои вещи в другом месте. Я не покраснела — побагровела. Но, покаянно оглянувшись на мужа, обнаружила, что он смущен еще больше меня, хулиганки.

— Извини, детка, я не монах, не евнух.

Да, на плечиках болтались три вечерних платья и несколько халатов разной длины. Никогда бы не облачилась в подобный отврат.

— Ты меня извини, не знаю, как получилось. Так хотелось избавиться от того, что на мне… Я машинально. Автоматически.

Я захлопнула дверцы, и, не глядя друг на друга, мы поплелись к своей цели. В том, что у него есть женщина, я не сомневалась. «Не монах, не евнух», — это слабо сказано. Но наличие мадам, заполняющей гардероб, было открытием, и оно меня почему-то покоробило. Уж не думала ли я, что он всю жизнь будет за мной бегать и звать назад? Еще женится, детей наделает… Однако к мысли о такой перспективе нужно было привыкнуть.

— Дама сегодня придет? — спросила я.

— Останешься? — обрадовался он.

— Нет, конечно, просто сцен не терплю.

Видимо, мое «конечно» его зацепило и царапнуло.

— Дама будет, но попозже.

— Хорошо. Может, расколешься, как ты вычислил Петровича?

Он достал из бара коньяк, мартини, лимон, ледок. Все как положено.

— Давай выпьем за твое освобождение.

— Давай. Спасибо тебе. Ты когда-то говорил, что согласие выпить с человеком — признак доверия к нему. А предложение выпить — признак либо симпатии, либо подлости. Вот я нынче по-всякому напиваюсь.

— Бывают такие насыщенные дни, — оттаял он. — Ты не отдаешь себе отчета, Поленька, насколько удачлива. Автоответчик у меня с определителем последнего номера, а после тебя никто не звонил. Так что вычислить Петровича было делом плевым. И «отдал» он тебя без сопротивления.

— Потому что ты представился мужем.

— Я не так представился, он все равно навел бы справки. Теперь рассказывай, как на духу, что стряслось.

Я не скрыла ничего, кроме профессии Юрьева. Зачислила Бориса в «знакомые парни». И смерть Лизы представила в виде дошедшей до меня сплетни.

— Мне надо обмозговать это, — мрачно признался он. — Если бы сам тебя не вызволил, решил бы, что фантазируешь. Теперь слушай без комментариев. Тебе молчание с трудом дается, но случай исключительный.

— Не волнуйся, встревать не буду.

— Уже встряла.

Я поняла, что заткнуться себе дешевле.

— Поля, собственно, обсуждать-то нечего. Потому что ничего не было. Совсем ничего. Из аэропорта я привез тебя домой, где ты и провозилась по хозяйству до ночи. Сейчас тебя проводят, запомни ребят накрепко. Они сутками будут в машине возле твоего подъезда, то один, то другой. Прежде чем выходить за покупками, позвонишь и скажешь, что собралась. Потом приникай к глазку и жди. И только после того, как увидишь знакомое лицо, открывай дверь. И ни шагу по городу без охраны.

— Без конвоя, — потеряла самообладание я.

— Полина, Валентин Петрович стоит на том, что выручил тебя. Но о предшествующих его появлению событиях знать не желает. Поэтому повторяю: ничего не было.

— Ты соображаешь, что ты предлагаешь? Эти четверо, возможно, убили моего друга.

— Они его убили без «возможно» и зарыли в лесу. Ты сделала все, что могла. Пришла пора о себе побеспокоиться.

— А Валентин Петрович?

— Опять за свое? Он чист, как ангел. Будучи фанатичным бизнесменом, не удержался и занялся бизнесом, забросил удочки насчет рекламы.