С этого дня безобразный урод поклялся в непримиримой ненависти к обществу и скоро прославился такими бандитскими подвигами, в которые можно бы, пожалуй, и не поверить, если б о них не свидетельствовали официальные судебные документы.

Двадцать раз бегал Надод из острогов и тюрем Швеции, обращая в ничто все чрезвычайные предосторожности, принимаемые для того, чтобы помешать его бегству. Всякий раз его ловили опять, потому что исключительная наружность мешала ему скрыться, и снова он совершал более или менее ловкий побег.

Сначала он только крал и грабил, но в конце концов озлобился настолько, что поклялся отомстить судьям, беспрестанно его осуждавшим. И вот в одно прекрасное утро Стокгольм был взволнован ужасною вестью: Надод опять убежал из острога, и вместе с тем пять судей, заседавших в то время, как разбиралось его последнее дело, найдены были зарезанными в своих постелях.

С этого дня его никто больше не видал, но страшная рука его чувствовалась во всех дерзких кражах, грабежах и убийствах. Полиция всех государств Европы безуспешно старалась отыскать его.

Затеяв свой последний побег, Надод притворился, что у него паралич всей левой половины тела, и пролежал целый месяц, не шевеля ни левой рукой, ни ногой и ужасным образом скривив левую сторону лица. Роль свою он сыграл с таким совершенством, что тюремный врач поддался на обман и объявил, что второй удар избавит общество навсегда от опасного врага. Накануне побега Надоду было, по-видимому, особенно плохо, так что для него призвали пастора. Тут произошла интересная сцена между пастором и притворно-умирающим.

– Зачем вы пришли смущать меня в последние минуты моей жизни? – едва внятно пролепетал Надод.

– Раскайся, сын мой, – ласково отвечал пастор, – искреннее раскаяние искупает всякий грех.

– Говорят вам, убирайтесь вон! – с гневом прошептал больной. – Я вас не звал. Зачем вы пришли?

Тогда пастор попросил позволения остаться с умирающим с глазу на глаз. Начальству было доложено, и оно разрешило сторожам, не уходившим из камеры Надода ни днем, ни ночью, выйти на некоторое время.

– Сын мой, отчего ты не хочешь раскаяться? – спросил пастор, когда остался с Надодом наедине.

– Послушай, говорят тебе, убирайся! – отвечал, начиная выходить из себя, закоренелый злодей.

– Потише, Надушка, потише! – сказал пастор несколько громче. – Шпионов нет, незачем притворяться.

– Кто же ты такой? – вскричал удивленный разбойник.

– Тебе какое дело? – отвечал мнимый пастор. – Меня к тебе послали…

– Кто послал?

– Не знаю.

– Стало быть, ты шпион.

– А ты глупец.

Надод покраснел от гнева.

– Ну, ну, не сердись, – продолжал неизвестный. – Если ты считаешь меня шпионом, зачем же ты все время шевелишь левой рукой, которая у тебя будто бы в параличе?

– И то правда, – заметил сконфуженный Надод.

– Если б я был шпионом, мне бы не о чем было с тобой говорить, и я бы ушел. Но я останусь, чтобы исполнить данное мне поручение.

Неизвестный вытащил из-под рясы какой-то сверток и продолжал:

– Спрячь под постель. Тут все нужное для побега. И запомни то, что я тебе сейчас скажу, «Грабителям морей» нужен человек твоего закала. Хочешь командовать людьми, которые будут исполнять всякое твое приказание, переносить всякую пытку, не выдавая своих братьев, и с улыбкою всходить на эшафот?

– О! С такими людьми я переверну весь мир!

– В таком случае, как только освободишься, подъезжай в Англию, в город Чичестер, спроси там нотариуса Пеггама и скажи ему: «Я тот, кого ждут»…

И, не меняя гона, мнимый пастор вдруг прибавил без всякого перехода:

– Да будет с тобою мир, сын мой!

Бандит слегка повернул голову и понял: дверь в это время отворилась, и посетителю снова пришлось взяться за роль пастора.

Вошедший сторож объявил, что срок, назначенный для свидания, прошел. Пастор встал и простился с умирающим.

– Ночи не проживет, – тихо произнес он в дверях и вздохнул с сокрушением.

Предсказание мнимого пастора оправдалось: Надод действительно не прожил этой ночи в тюрьме.

По тюремным правилам освещать камеры полагалось только от семи до десяти вечера, а между тем зимою в шесть часов бывает уже совсем темно. Сторожа на минуту вышли зачем-то из камеры, а Надод этим воспользовался и развернул принесенный ему пастором сверток. В свертке оказалась бритва и костюм сестры милосердия.