— Ты успел, мальчик мой, — слабым, дрожащим голосом произнес он. — Осталось уже недолго. Мне конец. Мое тело уже почти умерло. Момбелли говорит, что подагра подбирается к самому сердцу.

Белларион поднял глаза. Рядом с ним стояла графиня, взволнованная и печальная. В ногах кровати он увидел Момбелли, а за его спиной — еще одного слугу.

— Это правда? — спросил он врача. — Неужели все твое искусство бесполезно сейчас?

— Он в руках Божьих, — неразборчиво прошамкал Момбелли.

— Отошли их, — сказал Фачино, указывая глазами на Момбелли и слугу. — У нас мало времени, а мне надо еще кое-что сказать тебе и сделать последние распоряжения.

Распоряжений, впрочем, было совсем немного. Фачино велел Беллариону защищать Беатриче и оказывать покровительство Филиппе Марии.

— Умирая, Джангалеаццо велел мне заботиться о его сыновьях. Я встречусь с ним с чистой совестью; я выполнил свои обязательства и теперь передаю их тебе. Никогда не забывай, что Джанмария — герцог Миланский, и какие бы фортели он ни выкидывал, оставайся верен ему — если не ради него, то хотя бы ради себя самого; не нарушай данной ему клятвы, и твои собственные капитаны не будут изменять тебе.

Наконец он устало замолчал и, выразив желание отдохнуть, попросил оставить его и позвать Момбелли.

— Я буду здесь, — бросил Белларион Момбелли, которого нашел удрученно расхаживающим взад и вперед за дверью комнаты.

Прошло не менее получаса, прежде чем Момбелли вновь выглянул из комнаты Фачино.

— Он сейчас спит, — сообщил он. — С ним осталась графиня.

— Это уже конец? — отрывисто спросил Белларион.

— Еще нет. Он вполне может протянуть еще несколько дней. Конец наступит, когда того захочет Господь Бог.

Белларион внимательно посмотрел на доктора — пожалуй, впервые после его приезда сюда, — и его поразила перемена, произошедшая с ним за последние месяцы. Момбелли еще не было и тридцати пяти, он отличался крепким телосложением, даже склонностью к полноте, у него было румяное лицо, крепкие белые зубы и темные яркие глаза. Сейчас перед Белларионом стоял изможденного вида человек, бледный, с тусклым взором, и его бархатный камзол болтался на нем как мешок. Но больше всего Беллариона поразило то, что даже форма его лица изменилась: челюсть ввалилась внутрь, и, когда он говорил, у него изо рта вырывались бессвязное шамканье и свист, как у беззубого старика.

— О Боже! — воскликнул Белларион. — Что с тобой случилось?

Момбелли словно сжался от этого вопроса и от сурового взгляда Беллариона, который проникал, казалось, в самую его душу.

— Я… я был болен, — запинаясь, пробормотал он. — Очень болен. Я чудом остался жив.

— Но где твои зубы?

— Как вы видите, я потерял их. Это последствия болезни.

Жуткая мысль мелькнула в голове у Беллариона. Он вспомнил слова Венегоно о предполагаемой смерти Момбелли в Милане. Он взял доктора за рукав камзола и подвел к окну, чтобы получше разглядеть его; и очевидное нежелание Момбелли подвергаться более внимательному осмотру только подкрепило подозрения Беллариона.

— Как называется эта болезнь? — спросил он.

Момбелли явно не ожидал такого вопроса.

— Это… это своего рода подагрическое заболевание, — неуверенно прошамкал он.

— А твой палец? Почему он забинтован?

В глазах Момбелли отразился страх. Его беззубая челюсть лихорадочно задвигалась.

— Что? Пустяки, небольшая травма.

— Развяжи повязку. Давай снимай ее. Я хочу посмотреть на твою травму. Ты слышишь меня?

Момбелли трясущимися пальцами сорвал бинты, которыми был замотан большой палец его левой руки, и показал его Беллариону. На пальце отсутствовал ноготь. Белларион побелел как полотно, и его лицо исказила гримаса ужаса.

— Тебя пытали, мессер доктор. Джанмария решил попостить тебя.

Пытка под названием «Великий Пост» — была изобретением самого Джанмарии. Она длилась сорок дней, и каждый день у пленника вырывали один или несколько зубов, затем наступала очередь ногтей, после этого выкалывали глаза и отрезали язык. Когда несчастный уже не мог признаться в том, чего от него хотели, и пытка, таким образом, теряла всякий смысл, его наконец убивали.

Губы Момбелли судорожно шевелились, но ни одного слова не сорвалось с них. Он пошатнулся и оперся плечом о стену.

— Почему тебя пытали? Чего хотел от тебя герцог?

— Я не говорил, что меня пытали. Это неправда.

— Состояние, в котором ты находишься, говорит само за себя. Почему он начал пытать тебя? И почему вдруг перестал? Отвечай! — схватил Белларион его за плечи. — К чему тебя принудили? Ты решил молчать?

— О Боже! — простонал врач и стал медленно оседать вдоль стены, словно лишился чувств.

— Идем со мной, — безжалостно сказал Белларион и грубо поволок его за собой вниз по широкой лестнице на просторный двор, где скучали несколько солдат из личной охраны Фачино.