Общественный темперамент не позволял Маяковскому сидеть на месте, он сам ищет встреч с людьми, ходит по редакциям, вооружая их сотрудников идеями газетных выступлений, получая постоянную свежую информацию о событиях в стране и за рубежом, вступает во всевозможные дискуссии, затевает их, пишет Луначарскому по вопросу о школьных учебниках литературы, принимает участие в обсуждении проекта авторского права, ведет переговоры с ВЦСПС о профсоюзном членстве писателей...

Письмо к Луначарскому возникло из-за разногласий с Госиздатом по поводу «Школьного Маяковского». По решению ГУСа (Главного ученого совета) в школах вводилось изучение «живых писателей». Среди них ГУС назвал Маяковского и утвердил состав книги без авторского участия. В состав книги включались отрывки из «Войны и мира», «Левый марш» и «Прозаседавшиеся». Маяковский предлагал «Облако в штанах», «Солнце» и, конечно, «Хорошо!».

Кроме того, он излагает в письме к Луначарскому принципы подготовки и выпуска таких изданий, считая, что «материал... надо подбирать наиболее характерно, полно и современно...» и что к критическому разбору надо привлекать людей квалифицированных.

«Идея преподавания живой литературы прекрасна и революционна...» - пишет Маяковский, поддерживая это начинание.

Исполбюро Федерации писателей, полагаясь на темперамент и полемические способности Маяковского, направляет его своим представителем в правительственную комиссию по рассмотрению писательских нужд. 15 февраля 1930 года он присутствует на заседании этой комиссии в Совнаркоме РСФСР и принимает участие в обсуждении вопроса о взаимоотношениях писателей с издательством.

Маяковский специально, на один день, едет в Ленинград, чтобы выступить в Колпине перед рабочими Ижорского завода, и потом, на собрании читателей «Комсомольской правды», с восторгом говорит о том, что его слушали «восемьсот-девятьсот колпинских рабочих... вооруженных по последнему слову литературной техники и литературных знаний». Конечно, это преувеличение и опять оттого, что Маяковскому не терпится заглянуть вперед, увидеть сегодня то, что пока брезжит как идеал.

И в эти последние месяцы жизни в нем ощущается какая-то ненасытность, непомерная жажда действия. То он дает лозунги Электрозаводу по борьбе с потерями, то пишет текст для циркового представления о 905-м годе («Москва горит»), то выступает на конференции МАПП, на диспуте «Пути советской литературы», председательствует на открытии клуба театральных работников, снова едет для выступлений в Ленинград, выступает на вечере памяти Велимира Хлебникова, на Трехгорке, на вечере «Писатели - комсомолу», на диспуте о пьесе Безыменского «Выстрел»... Наконец, вместе с Д. Моором, возглавляет графическую мастерскую, «которая должна выработать новые формы массовых демонстраций». Узнав, что Мейерхольд написал сценарий по роману Тургенева «Отцы и дети», Маяковский делает заявку на роль Базарова. Мейерхольд потом признавался: «Я, конечно, не мог допустить его играть эту роль, потому что Маяковский, как тип, слишком Маяковский, чтобы кто-нибудь поверил, что он Базаров».

Надо было также что-то предпринимать, ибо к развалу шел уже и Реф, организованный вместо Лефа. Ликвидируя Леф и предлагая вместо него Реф, Маяковский еще пытался сохранить реноме той другой группировки. Он ведет отступление, но ведет его по всем правилам стратегии и тактики. Оно как бы - отступление, но в то же время больше похоже на перегруппировку сил для нового наступления. («Леф продвигается вперед, не пасуя перед самим собой, но беря «темп времени» при сохранении всех своих исходных позиций...»)

Опровергая в своем творчестве лефовские декларации, выступая против литературной групповщины, за объединение писателей «вокруг конкретных нужд сегодняшнего дня», Маяковский, казалось бы, пошел далеко. Выступая в Политехническом, он провозгласил: «Я амнистирую Рембрандта». Тут же подверг сомнению ценность литературы «факта», хотя пример для этого выбрал неожиданный - переведенную на русский язык книгу Айседоры Дункан «Моя жизнь». Признал художественную ценность фадеевского «Разгрома», в свое время подвергнутого разносу О. Бриком. Но все же не мог до конца отрешиться от собственных групповых привязанностей и обязательств.

Его удерживала от разрыва также и перспектива оказаться в полном одиночестве. В. Перцов, молодой тогда критик, начинавший в «Новом Лефе», впоследствии писал: «Оглядываясь на прошлое, я могу сказать, что в условиях литературно-групповой борьбы и тех «болей, бед и обид», которые наносила поэту литературная среда, поэты-лефовцы сохраняли еще значение опоры для Маяковского». Петр Незнамов, например, благороднейший человек, был предан ему. Близок по-человечески был Асеев. Возникал и исчезал Каменский, старый друг, этот непоседливый «поэт из породы мейстерзингеров» (Луначарский), он мог развеселить, поднять настроение, только вряд ли способен был понять драму Маяковского. С остальными отношения складывались по-разному. Но отвечая на вопрос о «разброде мнений» в Лефе и о своей позиции «Левее Лефа», он отверг первое предположение - насчет раскола, а насчет позиции сказал: «Это - один из тех переходов, которые и раньше были у нас: от футуристов к «Искусству коммуны», от «Искусства коммуны» к Лефу и т. д.».

Он не отказывался от своей родословной, хотя тут же заявил: «Мы опять родились, и мы назовемся. Как? Шило своевременно вылезет из мешка».

Вылезло. Назвалось - Реф. Революционный фронт искусств.

Первое организационное собрание новой группы, образовавшейся из основного ядра Лефа, под председательством Маяковского, состоялось 14 сентября 1929 года. «Мы были Леф, мы стали Реф. Мы объявляем себя новым объединением, новым отрядом на фронте культуры», - заявлял Маяковский.

И вот как он объяснял перемену Л и Р: «Л - это Левый фронт искусств, объединявший различнейших работников культуры по формальному признаку левизны, предполагавшей, что левизна совпадает с революционностью... Сейчас мало такой левизны. Левизна, изобретательность для нас обязательна, но из всей левизны мы берем только ту, которая революционна, ту, которая активно помогает социалистическому строительству, ту, которая крепит пролетарскую диктатуру...»

Революционная фразеология не может скрыть программной расплывчатости этих объяснений, она опять-таки не содержит в себе главного - четкой идейно-эстетической позиции. И совершенно не случайно, что в скором же времени Маяковский бросил на произвол судьбы это мертворожденное детище - Реф, решившись на тот шаг, на который не решался в течение всей творческой жизни, - на разрыв со своим литературным окружением.

А пока Реф вошел в федерацию, объединявшую различные группировки писателей, делегировал своих представителей в ее совет и исполнительные органы, получил статус одного из объединений. В афишах о вечерах Маяковского появилась строка: «Разговор-доклад. Тема: Леф и Реф».